Страница 77 из 111
Когда юноша или девушка покидают дом, где провели тяжелое детство (родители, религия, бедность в любых сочетаниях), за этим часто следует период разрушительного бунтарства. Он может быть кратким и пройти за несколько лет, а может затянуться на всю жизнь. Все случаи индивидуальны, и мой оказался необычным. В школе я усердно училась, получила стипендию, спаслась из дома, но осталась примерной ученицей, жертвующей на отдых далеко не каждый уикенд, сумела успокоиться перед финальными экзаменами и сдала их на отлично. Сняла домик в Кларкенуэлле вместе с тремя выпускницами медицинского колледжа и устроилась на работу в агентство недвижимости. Работа была скучная, но я быстро печатала, меня ценили и вскоре повысили: я стала получать комиссионные. Тогда только началось правление Тэтчер, в воздухе витала сумасшедшая жадность, и цены на жилье взлетели до небес. У меня был гибкий график. Соседки по дому пили не просыхая, и повсюду валялись розовые и голубые таблетки экстази, глотай не хочу. Мой диплом казался билетом на свободу, разрешением творить все что вздумается, и по причинам, которые я уже пыталась объяснить, у меня появилась череда ужасных бойфрендов. Тогда, а не в студенческие годы, и случился мой бунт. А за ним крах.
Через полгода я забеременела. Отец ребенка улизнул. Знай об этом мои родители, они настояли бы на аборте. Разумно, с учетом моих обстоятельств. Но из их уст я восприняла бы эти уговоры как очередной акт тирании, от которой бежала. В доме, где мы жили, была маленькая пустая комнатка рядом с моей, и Рейчел помогла мне убрать ее, отделать и превратить в детскую. Соседки тоже помогали. Моя сестра вела разумную жизнь, проходя подготовку на менеджера арабской авиакомпании. Она одолжила мне денег. Ребенок родился в середине декабря в больнице Святого Варфоломея — чудесная малютка, которую я назвала Дианой в честь мифической охотницы. Сияющие голубые глазки, светлые воздушные кудряшки. Все ее обожали, и мои подруги-медички сражались за право ее понянчить. Полгода я просидела дома и была счастлива. Теперь все вечеринки, по будням и выходным, устраивались у нас в Кларкенуэлле. Несколько раз по вечерам я выходила, оставляя дочь на попечении кого-нибудь из соседок. Однажды вечером приняла экстази. Я соскальзывала в прежнюю колею.
На той неделе у нас собралась компания больше обычной — человек тридцать. Часов в девять я вынесла Диану, и все девушки и некоторые парни поворковали над ней. Около полуночи я заглянула к ней и не увидела ничего плохого. Через два дня я собиралась выйти на работу с Дианой в коляске. Не помню, как все развивалось дальше. Видимо, повлияла праздничная атмосфера, но как бы то ни было, я страшно напилась. Примерно в полтретьего, когда я отправилась спать, музыка еще гремела. Рука не слушается, но напишу. Я забыла про Диану. Даже не зашла к ней в комнату. Сам факт ее существования не проник в мой одурманенный мозг. Я подло ее бросила. Сидела на кровати, развязывая шнурки, и следующее, что я помню, — уже десять утра, и я по-прежнему полностью одета. Спотыкаясь, с больной головой, я побрела к ней в комнату. Она лежала в кроватке на животе, личиком в луже рвоты.
При дознании коронер глубоко сочувствовал моей потере и старался не упоминать о моем пьянстве. В суде стыд жег меня еще сильнее. Нам повезло, что пресса не освещала наше дело, сказала Рейчел, но я не воспринимала таких категорий, как везение. Тишина спустилась, как туман, и изолировала меня от внешнего мира. Я оглохла. Вернее, я слышала обращенные ко мне слова, но не понимала их смысла. Я не двигалась, не ела и не говорила. Рейчел сходила на похороны вместо меня. Из дому я вышла только однажды, когда с ней и моими медичками отправилась в дальний уголок парка Спа-Филдс. Мы собирались выкопать садовым совком ямку и похоронить в ней голубого плюшевого мишку, которого Диана всегда обнимала во сне. В тот день все было против нас: лил дождь, дул холодный июньский ветер, а земля оказалась слишком твердой. Мы хотели почитать вслух стихи, но не смогли это выдержать. Меня раздавило горем, и в результате мишку принесли обратно. С тех пор я никогда не видела тех моих подруг и ничего о них не слышала. На следующее утро сестра увезла меня домой к родителям.
Она настояла на том, чтобы все им рассказать. В каждом их мягком слове мне слышался упрек. Находиться в фокусе их внимания было непривычно. Я вновь превратилась в угрюмого подростка и ненавидела домашних за всю их заботу, но они продолжали вести себя так же. Через полтора года я подала заявление в аспирантуру своего университета, и меня взяли работать над диссертацией. Это стоило больших денег, и сбережения моих деспотичных родителей сильно похудели. Я приняла это как должное и так и не поблагодарила их как следует. В другом веке я, возможно, ушла бы от мира и дала обет молчания. Оксфорд заменил мне монастырь. Все, с кем я училась раньше, разъехались, и я была этому рада. Новых друзей я не завела — жила одна, рылась в книгах и писала о поэзии и печальной судьбе блестящего Джона Клэра. Я знала, что не заслуживаю другого ребенка.
Примерно это я и рассказала вкратце Перси в то прекрасное утро ранним летом в нашем хедингтонском садике. Когда я закончила, он некоторое время молчал, за что я была ему благодарна. Одно неосторожное слово — и я тут же расплакалась бы. Перси выждал, затем испустил тяжелый вздох.
— Это ужасная, ужасная история. Ты была молода и ничего не соображала. Ты совершила худшую из возможных ошибок. Но нельзя корить себя за это всю оставшуюся жизнь. Ребенок может стать чудесным подарком для нас обоих. И искуплением. Но если ты не хочешь его по разным другим причинам — что ж, я приму любое твое решение.