Страница 79 из 111
Мой всплеск радужного оптимизма так и не повторился, и вопрос о ребенке отпал сам собой. Собственно, мы до него больше даже не добирались. У меня не хватило духу снова рассказать Перси о Диане. Зловещий эпизод умственного расстройства затмил сияющую перспективу завести ребенка. Я боялась признаться себе, что это событие подкосило мою веру в силы Перси, в его надежность и основательность. Он был моей скалой, и теперь в ней появилась трещина. Ребенок повысил бы мою уязвимость, а разве стоило идти на это, если в скором будущем уязвимым мог стать сам Перси? В медицине считается, что транзиторная глобальная амнезия не имеет последствий. Я не могла в это поверить, особенно теперь, после того как врач велел Перси пройти повторное обследование. В один из вторников я объяснила это Гарри. Он терпеливо все выслушал и сказал, что меня справедливо беспокоит психическое здоровье Перси.
По какой-то причине Перси пропустил назначенную ему томографию и когнитивные тесты, и ему пришлось ждать еще три месяца. Когда мы наконец получили диагноз, он не стал для нас неожиданностью. Когнитивный тест с выбором ответов из нескольких вариантов подтвердил его. Наш невролог упорно твердил, что тот первый эпизод с потерей памяти был случайным и никак не связан с Альцгеймером. Я ему не верила. Но это больше не имело значения. Долгий спуск уже начался. Перси все чаще что-нибудь забывал, потом стал вдобавок раздражаться, а потом еще и сердиться. Все это было плохо, шло медленно, и моя собственная защитная амнезия облегчала мне переход между стадиями.
В течение года после второго обследования Перси полностью сознавал, что с ним творится, и понимал, что выхода нет. Или что есть только один выход, и он может либо воспользоваться им сейчас, либо позволить болезни сделать это за него потом. Как и любой другой на его месте, он очень переживал. Говорил мне, что наша совместная жизнь кончена, что у нас отняли будущее. Я напоминала ему о чудесной пешей экскурсии, запланированной на завтра, и о скорой встрече с друзьями, просто-напросто о нашей любви и о том, что мы остаемся близки и будем жить настоящим. Но он был прав.
Будущее выглядело пугающе. Несколько раз мы лицемерно обсуждали самоубийство — время, способ, необходимость уберечь меня от обвинений в убийстве. Я говорю «лицемерно», потому что я знала, что никогда не стану ему помогать и он никогда на это не пойдет. Врачи предупредили меня, что в какой-то момент он незаметно для себя пересечет невидимую границу и потеряет, как они выражались, способность объективно оценивать свое состояние. О самоубийстве будет забыто.
Мы по-прежнему виделись с друзьями — Перси всегда радовался их компании — и благополучно совершали дальние походы по Оксфордширу, Уилтширу, Сомерсету и Глостерширу. Мы ночевали в старых гостиницах и осматривали древние церкви, а в теплую погоду купались в реках. Он часто повторял, как сильно меня любит. Я читала ему короткие стихи. Чем короче, тем лучше, говорил он. Эмили Дикинсон подходила идеально. Дома мы готовили вместе по замысловатым рецептам. Красное вино стало казаться ему невкусным, и он пристрастился к белому. Он переслушивал старые записи «Битлз». Визиты юного Питера доставляли ему большое удовольствие. Дядя с племянником тесно сблизились и вели нелепые доверительные разговоры.
А под всем этим внешним благополучием ползло неуклонное ухудшение. Работа со скрипками постепенно сошла на нет, и о ней больше не упоминали. Теряясь, Перси становился раздражительным. Когда я уходила, неважно куда, его это возмущало. Как бы часто и внятно я ни объясняла, куда и зачем иду и когда вернусь, после каждой моей отлучки он встречал меня рассерженный и обвинял в том, что я ушла без предупреждения, обманула его. Это причиняло мне боль, потому что в те вечера, когда я пропускала свои уроки итальянского, он бывал прав. Радости, которые скрашивали нашу жизнь вначале, теперь стали недоступны. Наблюдать, как тот, кого ты любишь, неумолимо распадается, одну за другой теряя все составляющие своей личности, — в этом должно было бы ощущаться нечто темное и трагическое, даже величественное. Но рутинность процесса лишала его всякого драматизма. Сознание Перси закрывалось, как дверь. Он стал примитивным, однообразным, надоедливым, неприятным. По обычным меркам он был предельно несправедлив, иногда агрессивен, потом слаб, потом капризен. Но эти мерки он давно уже сломал. Я жила по сбивчивым часам его настроений. Пришло время, когда он забыл, что любит меня, и это было хуже всего. Я превратилась в существо, которое ухаживало за ним, приносило ему нужные вещи, старалось объяснить, подбодрить, ублажить. Иногда он не мог вспомнить мое имя. После некоторых усилий оно приходило, но он больше не помнил, что́ мы когда-то друг для друга значили. Я пыталась сохранить в нем хотя бы призрак этих воспоминаний, но у меня не было никаких шансов. Я стала искать сносный государственный интернат для таких, как он, и тут вспомнила, как сильно любила его и как отказывалась даже думать о том, чтобы отдать его в подобное заведение. Тогда я решила взять в колледже долгий отпуск, чтобы обеспечить ему полноценный уход.