Страница 74 из 111
Так что мой отец не умер. Он жил у меня в голове, обходя мои нейронные укрепления «величавым шагом», как тень отца Гамлета, не требуя мести, но щедро наполняя мой социальный мир едким презрением женоненавистника и столь желанным мне мужским равнодушием. Конечно, я не преминула пропустить все это сквозь жернова психоанализа. Я изучила свои комплексы со всех сторон и точек зрения. Вдобавок мы с Рейчел вели долгие разговоры о своем детстве. Как удобно иметь под рукой свидетеля твоего прошлого! В конце концов я решила, что знаю себя достаточно хорошо, чтобы бросить своему призраку вызов и изгнать его. Но я ошиблась. Самопознание не гарантирует исцеления.
Прошло много лет. Грянула катастрофа, и я дойду до этого позже. Я стала преподавать, и к тридцати семи годам все еще катилась по старой дорожке, по уши в романе с человеком, до которого невозможно достучаться. Гарри Киченер был женат, эмоционально ущербен, полностью занят собой. Куда уж лучше! В то же время назло себе и наперекор своему искалеченному естеству я приняла любовь чудесного заботливого Перси Грина, уважаемого скрипичного мастера, джазового музыканта по выходным и идеального товарища на всю жизнь, и согласилась выйти за него замуж.
Постепенно я развязалась с Гарри Киченером. Мы с Перси съехали с квартиры на Линтон-роуд и поселились в Хедингтоне, на маленькой улочке рядом с главной дорогой. Нам было замечательно друг с другом. Никакого притворства с моей стороны. Мы были счастливы, и будущее казалось безоблачным. Перси построил во дворе добротный сарай под мастерскую. В первые же месяцы поступили два хороших заказа на скрипки и третий — на альт. Моя книга о поэте Джоне Клэре вышла и удостоилась одобрения в узких кругах. Домик наш был мал, явно маловат для Перси, а лестница несуразно крута, но нам это не мешало. Рейчел приехала погостить со своим первенцем Питером, тогда шестилетним, и он нам страшно понравился. Мы устраивали ужины с друзьями на недоделанной кухне. Муж с женой, мы пустились бродить по всему Оксфордширу. Перси сколотил из старых дубовых досок кровать, и в тот же вечер мы занялись на ней любовью. Я с удовольствием преподавала в колледже. Мы жили в основном на мое жалованье и кое-как справлялись. Счастливая жизнь, все ново и свежо.
Но иногда, оставшись одна, я думала о Гарри и спрашивала себя, не был ли мой брак ошибкой. Мы расстались спокойно, как люди, умудренные опытом. Мне было любопытно, не бросит ли он вскоре свою жену, Джейн. Я подозревала, что у него новый роман, и это меня беспокоило. Мне хотелось знать наверняка. Когда я объявила ему о своем предстоящем замужестве, он выразил недовольство. Меня рассмешили такие очевидные двойные стандарты, и он признал мою правоту. Теперь наступил мой черед вести себя неразумно. Мне было хорошо с Перси, но я нуждалась в Гарри. Три раза в неделю он ездил на электричке в «Тернбуллс», свое лондонское издательство, а все остальное время работал у себя дома в Джерико. Наши маршруты практически не пересекались.
К 1998 году связь заметно не развивалась вот уже лет сто. Телефон по-прежнему был последним изобретением, которым пользовались все. Электронная почта появилась недавно, и я завела себе ящик три года назад, но Гарри, как и большинство его ровесников, до сих пор упирался. Его раздражала сама эта тема. Он всегда прекрасно обходился без этих дурацких имейлов, так почему он должен мучиться с ними теперь? Капитализм, напомнила я ему, все время изобретает что-то новое и создает у нас новые потребности. Мы на пороге цифрового века. Гарри объявил это вздором, на который клюет только недалекая публика. В университете мои коллеги постарше с жаром доказывали, что электронные программы обработки текстов убьют литературу. Я боялась, что если позвоню Гарри, трубку поднимет Джейн. На работу ему я звонить не хотела. Он не был связан ни с одним оксфордским колледжем и не имел анонимной ячейки для писем на проходной. Так что выйти с ним на контакт я могла только через старую добрую обычную почту.
Я отправила вежливую открытку, позаботившись о том, чтобы упомянуть Джейн в приветствии, но обойтись без имени Перси в подписи. С опозданием поблагодарив их за свадебный подарок, вок с антипригарным покрытием, я выразила надежду вскоре с ними увидеться. Отсутствие восторгов по поводу моего нового статуса было скрытым сигналом для Гарри, но я также предполагала — как потом оказалось, правильно, — что он не даст себе труда прочесть открытку.
Что я сказала бы в ту пору, если бы меня попросили отложить мой психоаналитический детерминизм в сторонку и охарактеризовать этого человека? Что ж, как любовник он был на десять лет старше меня, не такой нежный, как Перси, но действующий с какой-то бесстрастной и расчетливой отстраненностью, которая волновала... которая находила отклик где-то в глубине... стоп, все не то. Он выворачивал меня наизнанку, не знаю почему. В целом у него была своя аура. Высокий, с яркой выразительной внешностью, чем-то напоминающий Стивена Спендера, он прекрасно говорил, читал все на свете и все это помнил, остроумно шутил и, если вам удавалось зацепить его внимание, умел слушать.
Его сестра была замужем за знаменитым поэтом Фрэнсисом Бланди, для одних уступающим только Шеймасу Хини, а для других — никому. Гарри Киченер тоже писал стихи — по общему мнению, никуда не годные, поскольку питал слишком большое пристрастие к малоизвестным непереведенным цитатам из классики и невнятным аллюзиям. Со временем я поняла, что, гордясь своим родством с Бланди и продвигая его творчество, он вместе с тем завидовал славе шурина и рассчитывал когда-нибудь вознестись над ним. Как редактор поэзии в «Тернбуллс» Гарри формировал вкусы поколения. Известный литературный деятель, не имеющий ничего общего с университетом, — редкая птица в Оксфорде. Поговаривали, что он отверг приглашение на работу в колледж Олл-Соулз. Еще больше удивляло некоторых, что в разные годы Гарри отказался от права посещать обеды в Мертоне, Крайстчерче, Магдалине и других колледжах, включая наш. Единственное, что связывало Гарри с университетом, случилось много лет назад, когда ему довелось поиграть в «настоящий», или королевский, теннис на корте напротив Мертона. Он как-то сказал мне, что это были лучшие два часа в его жизни. Вот и еще одна его черта: он хорошо играл в теннис. В молодости он выступал за команду графства и даже в сорок с лишним еще оставался в отличной форме.