Что мы можем знать

Мой отец был гражданским летчиком. Кому-то такой выбор профессии кажется смелым и незаурядным, а кому-то даже отчаянным, но мы с моей сестрой Рейчел ничего особенного в этом не видели. Когда пассажиры рассаживались по местам и слышали спокойный, уверенный папин голос, о лучшем капитане они не могли и мечтать. Прямой, педантичный, непреклонный. Он умел совершать долгие рейсы через Атлантику и знал, что такое хорошо, а что такое плохо. Он родился в 1929 году и был, думаю, человеком своего времени. Его не слишком заботило образование дочерей, но он возлагал большие надежды на нашего младшего брата и не пожалел денег на репетиторов, чтобы устроить его в престижную частную школу. Мы с Рейчел не могли припомнить, чтобы отец хоть раз отвел ее или меня в сторонку для серьезного разговора. Как правило, он игнорировал нас или отчитывал. В Винчестере у бедного Сэма дела сразу пошли неважно, и через два года его оттуда выставили. Не то чтобы мы сильно переживали, поскольку в детстве достаточно натерпелись, во всем пропуская брата вперед и получая от нашего отца-летчика распоряжения помочь матери со стиркой или мытьем посуды, пока он с сыном смотрит по телевизору крикет. Как и мама, мы считали само собой разумеющимся, что порции Сэма за столом щедрее наших, хотя физически он меньше, что его приключения значат больше того, о чем пытаемся рассказать мы, и что когда он о чем-нибудь говорит или просто чешет языком — а это случалось часто, — отец осаживает нас взглядом. Бедняга Сэм! При таком воспитании кто угодно вырос бы самодовольным и узколобым нахалом, который считает, что все вокруг ему должны, пока житейские невзгоды не выбьют из него это заблуждение.

Нас спасали только частые папины отлучки. В эти дни, оставшись в чисто женском обществе, наш братец заметно сникал, и жизнь становилась сносной. Тем временем оказалось, что государственное образование имеет свои плюсы. Мы с Рейчел получили стипендии на учебу в университетах того уровня, какой предназначался для Сэма. Мы много читали, любили кино, ходили по театрам и музеям. От нас ничего не ждали, и мы никого не могли разочаровать — в отличие от Сэма, у которого после двадцатилетия началась сплошная полоса неудач. Мир за нашими воротами не замирал в молчании, чтобы его выслушать. И порции ему там выдавали не слишком щедрые. Преодолев банальные увлечения алкоголем и наркотиками, он вышел из них геем и гораздо более симпатичной личностью. Сейчас меня передергивает от жалости и стыда при мысли о том, что после смерти мамы, когда нам было уже за тридцать, мы, все трое, покинули отца — Сэм от обиды, а мы из равнодушия. Он жил один. Иногда, на Рождество или на день рождения, мы навещали его, но никогда не приезжали к нему вместе. «Твоя очередь!» — говорили мы друг другу. Перед его смертью я не звонила ему четыре месяца. Он даже не сказал нам, что болен. Чувство вины стало его прощальным подарком.

Нам с Рейчел не удалось пройти через все это без хронических душевных травм. У нее они были очевидны. Впервые встретившись с ее мужем, я еле удержалась, чтобы не захихикать. Она вышла за нашего отца! Тот же убогий эмоциональный диапазон, та же манера вечно морализировать и осуждать, а при слабом освещении даже внешнее сходство. Как и наша мать, Рейчел беспрекословно слушалась мужа и в итоге серьезно заболела, но, не в пример ей, выжила. В моем случае травмы — те, что на поверхности, — тоже выглядят комично. Во-первых — что, впрочем, не такая уж редкость, — тяга к мужчинам постарше. Все те же тщетные попытки снискать вожделенную похвалу отца? Подобные объяснения в духе «ну конечно!» давно меня не убеждают. Их в принципе невозможно доказать. Вместо этого вы останавливаете выбор на гипотезе, которая кажется логичнее или больше вам нравится. Другая травма: из-за того, что меня с раннего детства до поздней юности приучали убирать, пылесосить, стряпать, мыть посуду и гладить отцовские и братнины рубашки, все это вылилось в своего рода манию, превозмочь которую мне удалось лишь однажды и с шокирующими последствиями. За исключением тех нескольких месяцев, у меня никогда не хватало на это духу. Если я видела где-нибудь непорядок, то безвольно шла туда и устраняла его. До тех пор меня постоянно грызла смутная тревога, какое-то ощущение незавершенности. Я начинала волноваться, если стираные рубашки Перси долго лежали неглажеными, если диванные подушки долго не взбивались или посудомойка не разгружалась. Когда вокруг царил порядок, в душе у меня наступали мир и покой. Я не могла читать в одной комнате с незастеленной кроватью. Я любила готовить, но знала, что у меня нет выбора. Стыдно вспомнить, сколько своих любимых я обслуживала и как быстро они привыкали воспринимать это как должное.

Что заставляет меня перейти к более глубокой травме. Слишком многие из этих парней и взрослых мужчин были засранцами. И снова я ничего не могла с собой поделать, во всяком случае поначалу. Это было сильнее меня. На ранних стадиях романа я подмечала в любовнике какой-нибудь эмоциональный изъян, что-нибудь мелкое или недостойное, и это меня притягивало. Я бросалась к нему, как к стопке грязной посуды. Но я не из тех женщин, что ищут, кого бы «спасти». И не мазохистка. Я просто... трудно объяснить. Несмотря на отвращение, меня заводили жалкие съемные комнаты, посеревшие простыни, а на них — снисходительный партнер. Теперь я вижу, что мое прошлое буквально кричит: спасибо, что пренебрегали мной!

Обратное было предсказуемо. Порой в меня влюблялись самые добрые, славные и чуткие мужчины. Я давала им от ворот поворот, и они откликались на это молчаливым отчаянием или недоуменными мольбами. Они нравились мне, но на мой вкус им не хватало кислинки. Мне было стыдно, что они не привлекают меня в сексуальном смысле, но не могла же я сказать: послушай, ты слишком мил, слишком внимателен, и твое общество слишком приятно, поэтому оставь меня в покое. Взамен я предпочитала тихо уйти в туман.