Страница 5 из 111
Мы можем предположить, что накануне приема, составив список продуктов, она поехала за восемь миль в городок Сайренсестер и купила там на рынке «пять пар раскормленных, уже ощипанных перепелов» — позже она обернет их в бекон и зажарит с красным вином, приправами и белыми грибами, которые ее подруга собрала в буковых рощах Чилтерн-Хилс и привезла в Амбар. Еще Вивиен купила восемь фунтов картофеля, чтобы запечь его, и, у того же зеленщика, три кочана цветной капусты — ее она приготовит в глубокой сковороде «с оливковым маслом, чесноком, мелко нарезанным зеленым чили, анчоусами, помидорами черри, тимьяном, черным перцем и панировочными сухарями». Да, было время...
На обратном пути по однополосной сельской дороге она наткнулась на молодой дубок, не выдержавший напора октябрьских ветров — в эстуарии Северна их скорость достигала ста пяти миль в час. Вместе с другим водителем, полузнакомым фермером, они стащили деревце на обочину и «бережно уложили в высокую траву, как мертвеца — впрочем, это он и был».
Среди этих обыденных деталей попадаются редкие вкрапления — слабые, далекие отголоски искреннего чувства, которых бландиведы обычно не замечают. Сейчас я вновь обратился к одному из них, также в пятом дневнике. Почерк здесь мельче и сильнее клонится вправо, пунктуация менее аккуратна. «Я никогда не питала к нему ненависти. Никогда! Но». Вы можете гадать, чем закончилась бы недописанная фраза, или всматриваться в последнюю буковку, словно в замочную скважину, за которой маячит призрак разочарованной души, горюющей об утраченных возможностях.
Помимо рецептов, садоводческих заметок и сведений о племяннике Питере в дневниках Вивиен на протяжении всей ее жизни в Амбаре часто встречаются упоминания о погоде. Череда мягких зим угнетала ее. Однажды в феврале температура три недели кряду не опускалась ниже девяти градусов. Вивиен не могла вспомнить, когда в последний раз видела на водосточном желобе сосульки. Даже снег, и тот выпадал редко. Она отмечала раннее появление нарциссов, своих роз, а также яблок и груш в соседском саду. Ее радовало, что ближайшая речка вышла из берегов и затопила луга, «как положено». Два года спустя она уже сокрушается, увидев, что чистая речная вода стала «ядовитого молочно-зеленого цвета». Сброс из канализации, отходы с ферм или и то и другое. Ни она, ни Фрэнсис не были, как тогда выражались, «активистами». Они не вступали в местные союзы защитников природы, не выходили на протесты вместе с рыболовами и любителями пешего туризма. Им хватало наблюдений и дневниковых записей. Вивиен следит за появлением «обычных здешних ежей» и разочарована их малочисленностью. Отстрелы барсуков ее возмущают. Сильные ветра, продувающие долину насквозь, — раздражают. Когда в июле приходит кратковременная волна жары, тридцать пять градусов и выше, она пишет, что «ночью невозможно уснуть». Эти отдельные аномалии не складывались у нее в общую тревожную картину изменения климата и оскудения природы, хотя слово, которым она характеризует жару, — «зловещая», — говорит о формировании более широкого взгляда и начале серьезного беспокойства.
Тот день рождения стал для нее пятьдесят четвертым. Кроме поездки на рынок нам мало что известно о подготовке приема, который позже был наречен Вторым Бессмертным ужином. Первый, названный так устроившим его художником Беном Хейдоном, состоялся в Лондоне, в доме номер 22 по Лиссон-Гроув, 28 декабря 1817 года. Среди гостей были Уильям Вордсворт, Джон Китс и Чарльз Лэм. По свидетельству Хейдона, записанному более двадцати лет спустя и явно приукрашенному, это был фейерверк остроумия, глубокомыслия, смеха, сарказма и добродушия. О нем прекрасно рассказала Пенелопа Хьюз-Халлетт — ее книга вышла в 2000 году и до сих пор высоко ценится специалистами. Вероятно, Вивиен начала готовиться к своему празднику еще накануне вечером. Скорее всего, она прибралась в гостиной и нарвала в саду цветов для украшения стола: по описанию одного знакомого, посетившего Амбар годом раньше, именно это она сделала в ту давнюю субботу в преддверии воскресного обеда. Как почти ежедневно после четырех, Вивиен, должно быть, посвятила некоторое время текущим делам великого поэта: бумажным и электронным письмам от ученых и поклонников, приглашениям на встречи, благим инициативам, нуждающимся в его поддержке, подробным отчетам его агента о правах на антологии. Посетителей Амбара, особенно молодых, удивляло такое семейное распределение ролей, согласно которому на долю начитанной, образованной женщины приходилось столько домашних хлопот. Фрэнсис больше не садился за руль, так что она возила его куда ему вздумается. Она стряпала, убирала и мыла посуду, в то время как Бланди читал, работал, разговаривал или дремал. Она подавала напитки ему и его гостям. Она стригла лужайку, а зимой носила в дом дрова. Как сказала годы спустя в интервью одна ее подруга, «у них в семье царило средневековое рабство, и постепенно вы к этому привыкали. От предложений помочь Вивиен весело отказывалась. Фрэнсис никогда не вставал со своего кресла, ни разу палец о палец не ударил. Вряд ли ему вообще приходило в голову, что домашнее хозяйство, приготовление пищи и даже чистота его исподнего могут требовать каких-то усилий с его стороны. Гении — они такие».
Та подруга, что собирала грибы, услышала это интервью и написала шутливую статейку в «Спектейтор», политический еженедельник. Юные поэты мужского пола, приезжающие посидеть у ног мастера, втайне завидовали его «полной свободе от прозы жизни. У поколения, выросшего в пятидесятые и в начале шестидесятых годов двадцатого века, — и конечно, у всех ему предшествующих — считалось абсолютно естественным, что мужчины, особенно писатели, грезят в удобных креслах, покуда их женщины хлопочут по дому. На это никто не жаловался и даже не обращал внимания. Но беднягам помладше не повезло: вторая волна феминизма в начале семидесятых смыла прежние привычные порядки». Бланди были уцелевшими представителями благородного прошлого, и, согласно автору статьи, «как ни неловко это признавать, жена вела гораздо более здоровую и счастливую жизнь, чем муж. Ясно было, что она его переживет».