Страница 6 из 111
Записи говорят, что четырнадцатого октября ветер стих и установилась теплая безоблачная погода. Столбику термометра на северной стене бывшей маслодельни предстояло подняться до максимума в двадцать три градуса. Тем утром, когда Вивиен срезала в саду поздние розы для украшения стола, приехал почтовый фургончик, а в нем — тяжелый сверток, который почтальон любезно донес до кухни. Посылка была адресована Фрэнсису. Вивиен догадалась, что в ней, и догадалась также, что кто-то по ошибке решил, будто нынче его день рождения, а не ее. Перед ланчем она показала посылку Фрэнсису и развернула ее. Там был прямоугольный ящичек светлого дерева с выдвижной крышкой, что-то вроде несоразмерно большого пенала. Когда она открыла его, муж застонал.
Он полагал, что у него есть все нужное, а нужно ему было немного. Любой подарок не просто захламлял комнату — он еще и занимал место в его мыслях очередной досадной необходимостью сказать спасибо, очередным лишним обязательством подумать о других людях и о чужой доброжелательности, надвинувшейся на него, как туча. Вивиен великодушно писала благодарственные письма за него, а он иногда их подписывал. Но этот презент был особым — магнум, полуторалитровая бутыль шампанского, от их племянника Питера. Он прислал ее из калифорнийской Пасадины — там, в Хантингтонской библиотеке, проходила конференция по петлевой квантовой гравитации. Несмотря на терпеливые разъяснения Питера, никто не мог понять, что это такое. Фрэнсис полагал, будто однажды ему удалось постичь смысл фоновой независимости, но он быстро его забыл. Со стороны Питера было очень любезно сказать как-то летним вечером у них в саду, что во всем мире едва ли наберется сотня человек, понимающих ПКГ по-настоящему.
Он или его мать поручили владельцам винного магазинчика в Оксфорде выбрать эту бутылку и отправить ее имениннику. Бланди вздохнул с облегчением: он испугался, что шампанское прислал какой-нибудь молодой поэт, мечтающий, чтобы прочли его стихи. Задетая тем, что муж не поздравил ее с днем рождения, Вивен записала их разговор.
«Сунь в холодильник», — сказал он.
«Тогда больше ничего туда не влезет. Потом положу ее в ведерко со льдом. Или в морозилку. Если не забуду».
Покидая кухню, Фрэнсис, вероятно, прихватил из вазы яблоко. Затем прошел по коридору в свой кабинет, чтобы записать кое-что и внести завершающие штрихи в свой собственный подарок. Его бумаги занимают сто тридцать пять коробок. На этот раз я не стал заказывать их из хранилища, поскольку уже давно изучил все, что относится к октябрю 2014 года. Большинство записей содержит идеи для новых стихов, рабочие заметки и наброски, а также плоды его рефлексии. Упоминания о других людях редки. Семейные драмы и личные отношения никогда не входили в сферу его интересов. В день знаменитого ужина ему явно вспомнилось что-то из описаний Питера. Он делал заметки к своему стихотворению «Струна».
Время и пространство сплетены из крошечных петелек, образующих материю в триллионы триллионов раз более тонкую, чем шелк. Эти петельки малы настолько, насколько позволяет физика.
На следующей странице он отдает дань некоторым авторитетам из этой области.
Аштекар, Ровелли, Смолин — как редкие сорта джина... Предмет рассмотрения, очевидно, «природа вселенной». А коли так, это касается и поэзии. Непостижимые вещи не надо понимать, чтобы заставить петь. Можно наслаждаться сонетом или закатом и ничего не знать о мозге. Черный ящик! Но если уж Уистен[1] не оробел перед физикой, стыдно ее бояться.