Страница 48 из 92
За дверью скрипнули половицы, затем всё стихло.
Отец Павел, до того молча стоявший у печи, тихо кашлянул:
- Если дозволите, господа, баб этих лучше по разным дворам держать до отправки. Не рядом. Кто их знает что они удумают…
- Уже распорядились, - ответил Матвей.
Он вышел в сени, и мы следом.
На дворе было светло, но солнца не было - только ровный зимний белёсый день, от которого снег казался серым, а воздух резал лицо холодом.
Во дворе у ворот уже стояли двое жандармов, переговариваясь вполголоса. Один держал лошадь под уздцы, другой поправлял ремень на шинели.
Суриков, подняв воротник, разговаривал с деревенским старостой, показывая рукой в сторону дороги.
- Из уезда должны прислать крытые подводы, - сказал он, заметив нас. - Не меньше четырёх. А лучше пяти. По одной на каждую бабу.
Матвей кивнул.
Оставлять их вместе никто уже не собирался.
Суриков уточнил:
- Я распорядился, чтобы с бортами, крытые рогожей. Чтобы не на виду везти. На каждой - возница и двое с оружием. На остановках не выпускать.
- И по дороге не рядом ставить, - добавил Матвей.
- Само собой.
Я стояла чуть в стороне, и холод снова начинал пробираться под одежду, хотя вроде бы только что была в тепле. После бессонной ночи ноги вдруг сделались ватными, будто снег под сапогами слегка качнулся.
Наверное, это заметил не только Матвей.
Потому что Суриков вдруг посмотрел на меня внимательно, потом перевёл взгляд на Вяземского.
- Матвей Сергеевич… вы бы ехали.
Тот сразу нахмурился.
- Что значит - ехали?
- То и значит. Здесь мы справимся. Подводы дождёмся, конвой распределим, бумаги оформим.
Он говорил спокойно, без нажима, но твёрдо.
- Вы ранены, Карпов вообще еле дышит, а Ксении Дмитриевне сейчас не допросы слушать, а лежать бы дома под тёплым одеялом.
Я хотела возразить, но в этот момент из дома вышел Левицкий, уже в шинели, застёгивая ворот.
Лицо у него было усталое, но привычно собранное.
- Суриков прав, - сказал он, подходя ближе. - Езжайте.
Левицкий кивнул в сторону дома.
- Карпову тоже тянуть тут нельзя. Ему нужен лазарет, и поскорее.
- Ладно. Смотри тут осторожней. Значит, на месте остаются Суриков, и все жандармы, что прибыли. До вечера подводы будут. А вы, Левицкий, поедемте тоже. Карпову вдруг что нужно будет, а я ни разу не лекарь.
Матушка, стоявшая у дверей, тут же вмешалась:
- Шаль возьмите, она тёплая. А то в дороге продует.
Она сама вернулась в дом и через минуту вынесла свою тёплую шерстяную шаль, ещё пахнущую печью. Обняла меня на прощанье. Благословила.
Карпов тем временем уже медленно спускался с крыльца к повозке.
Для нас приготовили лёгкую дорожную бричку - ту самую, на которой мы приехали сюда, только теперь лошадей сменили.
Для Карпова и Левицкого - другую, более широкую, чтобы можно было ехать полулёжа.
Во дворе скрипели полозья, жандармы переговаривались.
И среди всей этой обычной дорожной суеты особенно странно было помнить, что в соседних избах под караулом сидят женщины, ещё ночью зовущие друг друга шёпотом в ведьминский круг.
Матвей помог мне подняться в бричку, сам сел рядом, коротко кивнул Сурикову.
- Как только отправите их - сразу донесение.
- Будет.
Лошади тронулись.
Снег под полозьями сухо заскрипел, и деревня медленно поплыла назад - низкие крыши, дым, серые заборы, чёрные деревья.
Я ещё успела увидеть, как у ворот дома отца Павла Суриков, засунув руки в карманы шинели, уже снова отдаёт распоряжения, а двое жандармов ведут через двор первую из арестованных - маленькую, сгорбленную, в тёмном платке, отдельно от всех. Как и было решено.
Лошади шли ровно, без спешки, полозья мягко поскрипывали по укатанному снегу, и этот размеренный звук после ночного крика, топота, треска дерева и чужих голосов казался почти нереальным - будто мир, не спрашивая нашего согласия, уже вернулся к обычному своему порядку.
Я плотнее запахнула шаль, которую матушка успела сунуть мне в руки перед самым отъездом.
Шерсть ещё держала тепло натопленного дома. От неё пахло дымком, сухой печью, чуть-чуть воском и едва уловимо - ладаном, словно ткань впитала в себя всё, чем дышали стены священнического дома долгими зимами.
Я невольно прижалась к ней щекой. От этого запаха становилось чуть спокойнее.
Хотя стоило только прикрыть глаза - и сразу, без спроса, возвращалось другое.
Крышка подпола.
Тёмная щель.
Сбитое дыхание вдовы.
Белое лицо Танюшки, когда её вытаскивали наверх.
Резкий женский крик, от которого мороз будто лопнул в воздухе.
Кровь на полу.
Дарья Пестова, стоящая посреди этой страшной свалки со своим черным лицом.
Вздрогнув, я открыла глаза.
Поле тянулось серое, почти бесконечное. Над ним низко висело небо, тусклое, без края.
Надо было думать о чём-то другом. О доме. О горячей ванне.
О том, что в Петербурге меня, наверное уже ждёт новое дело.
Но мысли всё равно возвращались туда, в деревню, над которой даже птица пролететь боялась..
Потому я и вздрогнула, когда почувствовала, что Матвей Сергеевич осторожно коснулся моей руки.
Он сделал это так естественно и тихо, будто боялся испугать.
Просто накрыл мою ладонь своей и чуть разжал мои пальцы, которые, оказывается, всё это время были стиснуты так сильно, что ногти впились в кожу даже через перчатки.
Я повернула голову.
Он смотрел на меня не прямо, а чуть искоса, внимательно, как будто давно наблюдал и только теперь решился заговорить.
Во взгляде его была усталость - такая же, как у всех нас после этой ночи, - но сквозь неё проступало что-то ещё: грусть, почти болезненная мягкость и та осторожная нежность, от которой мне вдруг стало трудно дышать.
Он медленно перебирал мои пальцы, подбирал слова.
- Ксения Дмитриевна, - сказал он тихо, - после всего этого кошмара, который вам пришлось пережить, вам необходимо хорошо отдохнуть.
Я попыталась усмехнуться, хотя голос прозвучал слабее, чем хотелось:
- Отдохнуть? Сейчас приеду домой, вымоюсь… и до утра в постель. Этого будет довольно.
Он чуть качнул головой.
- Нет.
- Нет? Что же вы имеете ввиду?
Теперь он уже смотрел прямо.
Спокойно, твёрдо, как тогда, когда решение им уже принято и обсуждению почти не подлежит.