Страница 47 из 92
Глава 22
В доме отца Павла было тихо так, что слышно становилось каждое движение: как матушка переставляет чашки и плошки, как в печи оседает полено, как ветер бьёт снегом по окошку.
После ночи мне казалось, будто тело осталось где-то там, в избе вдовы, среди перевёрнутых лавок, крови и крика, а сюда дошла только оболочка - зябкая, ломкая, с тяжёлой головой и чужими руками. Плед, который матушка набросила мне на плечи, почти не грел. Пальцы всё равно были ледяные.
Пестова сидела, скособочившись. Платок съехал на затылок, и пятно на лице было видно полностью - тёмное, неровное, от виска до шеи.
Но сейчас в глаза бросалось не оно. А выражение лица.
Не упрямство уже. Не вчерашняя злость.
Будто внутри всё выгорело, и осталась только пустота.
Матушка поставила перед ней кружку, явно жалеючи несчастливую и неприкаянную душу.
- Возьми, девонька.
Та не сразу поняла, что обращаются к ней.
Потом осторожно взяла обеими руками, словно кружка могла разбиться от слишком сильного прикосновения.
- Горячо, - сказала матушка тихо.
Пестова кивнула и всё равно прижалась губами к краю, будто не чувствуя жара.
Матвей откашлялся.
- Дарья, - сказал он спокойно. - Нам нужно понять, кто вас надоумил и научил.
Она долго смотрела в кружку.
Потом спросила, не поднимая глаз:
- Нас куда-то увезут? Всех? И Татьяну? Не виноватая она…
- Увезут, - ответил Матвей. - Это уже решено. Татьяна останется дома с матерью.
На этих словах Дарья подняла голову, в лице её мелькнуло что-то похожее на облегчение.
Совсем коротко вдохнула, как будто в ледяную воду шагнуть собиралась.
- Тогда скажу. Она на ярмарке меня нашла…
За окном ветер вдруг ударил ставней, и мне отчего-то сразу представилась ярмарка - не потому, что я её видела, а потому, как начала говорить Дарья: с той интонацией, когда человек сам уходит в воспоминание и уже не сидит в тёплой комнате, а снова стоит там, где всё началось.
- Осенью это было. Грязь кругом, - сказала она. - После дождя. У колёс всё липло. Лошади парили. Сапоги у всех в глине.
Голос её сначала звучал ровно, почти бесцветно, но постепенно в нём появились живые ноты - не тепла, нет, а памяти.
- Возле рядов тесно было. Ткани вывесили. Платки. Медные крестики. Бублики на нитках. Один мужик гармошку тянул, а рядом бабы спорили из-за цены на соль. Всё шумело, дети смеялись.
Девушка рассказывала так подробно, словно предчувствовала, что воспоминания эти последние, и больше не будет ничего.
Она чуть сильнее сжала кружку.
- Я тогда у зеркального лотка стояла. Где зеркальца продавали. Маленькие. В жестяной оправе. И шептала, как всегда, когда мне зеркальце попадалось. Сама слова придумала и шептала, чтобы дрянь эта у меня с лица сошла и на кого другого перешла.
И тут она всё-таки коснулась пальцами щеки - того самого пятна, будто сама не заметив.
- Шептала вслух, значит, - тихо сказала я.
Она кивнула.
- Так, барышня. Думала: дурость ведь, а всё равно надеялась.
Я очень ясно увидела эту картину: ярмарочный шум, мокрая земля, дешёвое зеркальце, в котором отражается лицо, которое человек привык ненавидеть раньше других.
- И тогда рядом встала она, - сказала Дарья. - та самая.
Матвей слегка подался вперёд:
- Какая она? Подробно опиши.
Дарья нахмурилась, будто пыталась удержать черты.
- Не старая. И не молодая. Такие бывают, что возраст не скажешь. Лицо обычное. Глаза только… спокойные слишком.
- Одежда?
- Тёмная. Платок серый. Баба как баба.
- Что сказала?
Дарья впервые криво усмехнулась.
- Спросила: “Часто в зеркало шепчешь, красавица?”
- Я сперва подумала - насмехается, - продолжала Дарья. - Спросила как её звать. А она спокойно так: “Не имя важно. Зови меня сестрой. И сама сестрой мне будешь. Помогу тебе”.
- Сразу так? - спросил Матвей.
- Нет. Сначала рядом пошла. Будто просто разговаривает. Спросила, где живу, кто дома, давно ли это пятно.
- И ты рассказала?
Она пожала плечом.
- Когда человек говорит будто знает, где больно, язык сам развязывается.
Потом Дарья надолго замолчала.
Слышно было только, как шумит в трубе.
- Она сказала, - продолжила наконец, - что есть вещи сильнее трав, сильнее мазей и дохтуров, сильнее молитв.
- И ты поверила, - сказал Матвей без вопроса.
Дарья подняла глаза.
- А вы бы не поверили, если б вы всю жизнь маялись, а тут вам избавление пообещали?
Ответить было нечего, поскольку в её шкуре нам быть не приходилось.
Дарья отвернулась к окну, где мутный свет делал стекло почти белым.
- Потом она велела привести ещё двух, кому тоже есть чего просить. Потом уже сказала, что семеро нужно в кольцо.
- Кого привела первой? - спросил Матвей.
- Анисью. У той муж пил без памяти.
- Вторую?
- Ефросинью. У ребёнка жар не сходил.
- И дальше?
Дарья смотрела уже куда-то мимо нас.
- Дальше всё будто само пошло. Сначала слова. Потом круги на земле. Потом песни, будто девичьи игры. Потом гадания. Чтобы никто не боялся.
Я почувствовала, как снова стынет затылок.
Вот оно. Умная, тварь. Не с мрака начала.
С обычного. С того, во что легко войти, не заметив порога.
- Остальные понимали во что вляпались? - спросила я.
- Они хотели получить то, что им пообещали от Сестры этой. Как и я. О другом не думали.
- А ты не хотела прекратить это всё…- я подыскала слово, - бесовство?
- Нет, - сказала Дарья тихо. - Пока не стало поздно.
- А когда стало?
Теперь она посмотрела прямо на меня.
И впервые в её лице проступил настоящий страх - уже не ночной, не вчерашний, а новый, как бездна чёрный.
- Когда Танюшка сбежала и скотина вся передохла. И я поняла, что теперь у меня пятно это не только на лице, а и на душе, и на судьбе. Проклятая я теперь.
После этих слов в комнате стало совсем тихо.
Когда она замолчала, всё ещё держа в ладонях давно остывшую кружку, в комнате повисло то особенное молчание, когда каждый понимает: сказано уже главное, а дальше человек либо начнёт повторяться, либо уйдёт в себя окончательно.
Матвей Сергеевич закрыл тетрадь, медленно провёл ладонью по обложке и только потом поднялся.
- Довольно, - сказал он спокойно. - Сейчас большего мы от неё не добьёмся.
Дарья даже не посмотрела, когда к ней подошёл жандарм. Только поставила кружку на стол аккуратно, будто боялась оставить после себя лишний звук.
Матушка перекрестила её вслед, почти незаметно.