Страница 42 из 92
Глава 20
К дому отца Павла мы возвращались уже в сумерках. День и без того был короткий, а теперь серый февральский свет и вовсе осел в снег, будто его втоптали вместе с дорожной грязью.
Я всё ещё не могла согреть руки. Пальцы ныли, словно их долго держали в ледяной воде, и даже под варежками они оставались чужими. Матвей шёл впереди, Карпов рядом со мной. И всё время оглядывался назад, будто ждал, что кто-то выйдет следом из-за тёмных дворов.
- Значит, до ночи ничего не делаем, - вопросительно сказал он, когда мы уже вошли во двор священника.
Матвей Сергеевич снял перчатку, открыл калитку и только тогда ответил:
- Пока нет.
- А если они девчонку к ночи заберут?
- Не заберут, - сказал Матвей спокойно.
Я подняла глаза.
- Почему вы так уверены?
Он задержался у крыльца, стряхнул с сапог снег.
- Мать не даст, поднимет шум. Они этого боятся. А вот позже могут.
Мы вошли в дом.
Сразу ударило теплом, запахом печной золы, картошки и кислой капусты. После мороза это тепло почти оглушало, даже в ушах зашумело. Матушка, увидев нас, поспешно поднялась от стола, где перебирала сушёные яблоки.
- Господи, да на вас лица нет, - сказала она, глядя прежде всего на меня. - Совсем закоченели. Садитесь скорее.
Она тут же стала выставлять на стол чугунок с картофелем, квашеную капусту, солёные грибы. Всё это делала быстро, привычно, но при этом всё время косилась на наши лица - видно было, что ей не терпится узнать, что мы принесли с собой, кроме мороза.
Отец Павел уже сидел у стены под образами. Очки съехали на кончик носа, в руках раскрытая книга, но он не читал, а смотрел на нас настороженно хмурясь.
- Ну что? - спросил он, не поднимая голоса.
Матвей Сергеевич снял шинель, аккуратно повесил её на спинку стула и только после этого сказал:
- Всех нашли.
Матушка замерла с ложкой в руке.
- И семую? - переспросила она тихо, перекрестившись.
Карпов сел ближе к столу, потёр ладони.
- И её тоже. Только седьмой она так и не стала.
Я опустилась на лавку у печи. От её жара кружилась голова.
Матушка поставила передо мной кружку с горячим отваром.
- Пейте.
Я взяла кружку двумя руками, чувствуя, как пальцы понемногу отходят и начинают болеть ещё сильнее.
- А кто седьмая? - спросил отец Павел.
Матвей Сергеевич посмотрел на меня, кивнул.
Я медленно поставила кружку.
- Дочь вдовы, - сказала я. - Девушка от них сбежала, но они надеются её вернуть в дело.
Матушка перекрестилась снова, быстро, почти машинально.
- Господи, спаси и сохрани…
Отец Павел снял очки.
- И что дальше?
- Дальше мы до ночи сидим тихо, - сказал Матвей. - Никаких лишних движений.
Карпов нахмурился.
- А коли не успеем?
- Идти нужно к полуночи, - упрямо ответил Матвей.
Матушка поставила на стол ещё хлеб.
- Ешьте хоть, - сказала она почти сердито.
Но никто сразу не притронулся к еде.
За окном уже совсем стемнело. В стекле отражался огонь лампы, и мне всё казалось, что за этим отражением кто-то стоит на улице и смотрит в дом.
В печи осыпался уголёк.
Этот звук в наступившей тишине прозвучал особенно отчётливо.
- Она ждёт их сегодня ночью, - тихо произнесла я, глядя в темноту за окном, - вдова ждёт.
Матвей Сергеевич медленно положил карандаш, с которым сидел над картой, прочерчивая пунктирные дорожки к дому вдовы, что-то рассчитывая.
- Значит, - сказал он, - мы будем ждать вместе с ней.
Матушка убрала со стола почти нетронутую еду, поправила занавеску у окна и всё время, пока двигалась по кухне, негромко шептала молитву. Иногда слова обрывались, и тогда слышно было только, как она вздыхает.
Отец Павел ушёл в соседнюю комнату, но дверь оставил приоткрытой. Свет от лампы ложился на пол длинной полосой.
Карпов ходил от печи к двери и обратно, будто не мог найти себе места.
Половицы под ним поскрипывали через равные промежутки, и скоро я начала угадывать, где именно сейчас будет следующий шаг.
Я сидела у печи, поджав ноги, и наконец почувствовала, что тепло дошло до спины. Но внутри всё равно оставался тот неприятный холод, который не имел отношения к морозу.
Матвей Сергеевич первым нарушил молчание.
- Если они начали круг, - сказал он, не поднимая головы, - значит, бросать не станут. Времени у них мало.
Я посмотрела на него.
- Почему мало?
Он провёл пальцем по краю карты, будто искал там ответ.
- Потому что такие вещи не делают когда придётся. Есть срок, к которому они привязаны. День, ночь, церковная дата, луна - что угодно. Но если начали, значит, рассчитывали закончить сейчас.
Карпов сел наконец напротив.
- А если уже поняли, что девчонка спрятана?
Я не удержалась:
- Поняли.
Оба посмотрели на меня.
Я медленно выдохнула.
- Тут и дураку понятно будет.
Матвей Сергеевич чуть сузил глаза.
- Пожалуй соглашусь. Баба сидела дома, подводу не искала, никто в деревне ничего не знает - кто ей поверит. Только тот, кому дела нет.
Он повернулся ко мне.
- Как вы, Ксения Дмитриевна? Вам, в сущности, не обязательно идти - свою работу вы сделали уже.
Смогу ли я снова войти туда, где под полом сидит чужой страх, а над домом уже собирается то, что мы ещё даже не видели.
Я ответила не сразу, хотя ответ для меня был очевиден.
За окном поднялся ветер, бросил в стекло сухим снегом.
- Смогу, - сказала я.
Карпов потянулся за шинелью.
- Тогда лучше до полуночи. Пока деревня не уснула совсем.
Матвей мотнул головой.
- Нет. Позже.
- Почему?
- Потому что если придут, придут тогда, когда будут уверены, что все спят.
Он говорил спокойно, как всегда, но я уже знала этот его тон: решение принято.
Матушка сняла со спинки стула старую шерстяную шаль и молча подала мне.
- Возьмите, - сказала она. - Ночью мороз ещё крепче будет.
Я взяла шаль. Она пахла дымом, сушёной мятой и домом.
Почему-то именно от этого запаха мне вдруг стало тревожнее, чем от всех разговоров за вечер.
А впереди была ночь, в которой шесть женщин, возможно, уже знали, что мы им мешаем.
К полуночи дом совсем притих.
Лампу на столе Матвей велел притушить, и теперь в избе держался мягкий жёлтый полумрак: огонь едва дышал под стеклом, а по стенам шевелились длинные тени от печи и от людей.
Матушка сидела у самого образа, шептала что-то беззвучно и вздыхала неслышно, будто боялась лишним звуком нарушить тишину.