Страница 77 из 78
Глава 26
Эльфы и эпилог
Закончив с бюрократической чепухой, я засобирался. Адмиралы сразу поняли, что командовать мной или ставить условия у них не получится. Всё, что я делаю, я делаю добровольно — и в этом была моя главная сила. Я был не просто союзником, не просто козырем в их колоде — я был стихией, которую нельзя загнать в рамки приказов. И люди это чувствовали, кожей ощущали ту границу, за которой вежливость сменяется благоговейным холодом.
Тем более я наглядно показал свои способности — подняв в виде нежити наших павших солдат и про тела врагов не забыли. На плацу, где ещё недавно слышался гул шагов и лязг оружия, теперь стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь сухим скрипом доспехов и тяжёлым, неестественным дыханием тех, кто больше не должен был дышать. Ряды нежити застыли в идеальном строю — не как пародия на жизнь, а как её мрачное эхо. За время войны мы многих потеряли — имена этих солдат давно выцвели на памятных плитах, но теперь они снова стояли в строю. Нежить заполнила наш кадровый голод, и в этом было что-то одновременно величественное и жуткое: мы вернули мёртвых в строй, позволив им послужить родине даже после смерти.
Теперь меня преподносили уже не как военного преступника, а как героя, что спас страну. Газеты пестрели заголовками, художники рисовали портреты, где я выглядел почти святым — только вместо нимба над головой вились тонкие струйки тёмной энергии. Но я знал правду: я не спасал, я выживал. И делал это так, что остальные могли считать это спасением.
В итоге я собрался и отправился на магическую планету — не как завоеватель, не как спаситель, а как тот, кто слишком много знает, чтобы просто стоять в стороне. В совете адмиралов и генералов спорить почти не пришлось: все согласились, что оставлять её без контроля нельзя. Это был не просто ресурс — это был ключ, способный перекроить баланс сил во всём обитаемом космосе. Бесценный, опасный и манящий. Адмиралы пообещали навести порядок, объединив две страны. Им потребуется время, чтобы завершить начатое, развить тот успех, что мы достигли первой победой в этой войне.
А затем они прибудут на магическую планету. Нам потребуется выстроить систему, где магия станет не чудом, а инструментом — таким же привычным, как двигатель или лазер, только куда более непредсказуемым. Просили только оставить мою нежить, мои корабли — как гарантию, как якорь, удерживающий планету в орбите нашей цивилизации.
Я отказался оставлять «Драконов» — эти корабли были не просто машинами, они стали частью меня, моими клыками и когтями в пустоте. Каждый из них хранил отпечаток моей воли, каждый был связан со мной невидимыми нитями некромантической энергии, и расстаться с ними означало бы лишиться не просто флота, а части собственной силы. На корпусах некоторых кораблей до сих пор виднелись шрамы от старых боёв — оплавленные участки брони, неаккуратно заваренные пробоины, следы рунных заклинаний, которые со временем потускнели, но не исчезли. В рубке каждого «Дракона» пахло озоном и старым металлом — этот запах был мне знаком лучше, чем любой другой, он напоминал о сотнях битв, где мы выживали вопреки всему.
Но взамен я перекинул им чертежи и идеи: пусть строят свои суда, пусть научатся управлять нежитью, которую я оставлю позади, пусть родина получит этот козырь. Это было сложно, почти невыполнимо: требовалось не просто скопировать, а понять саму суть связи между некромантом и тем, что он поднимает из небытия — ту тонкую грань, где воля становится плотью, а мёртвое обретает подобие жизни. Но я не требовал от них стать некромантами — я просто отдам нежити приказ слушать определённых людей или искинов.
К тому же на поле битвы осталось столько разрушенных кораблей, что не имело смысла восстанавливать их полностью. Достаточно было вернуть им подобие движения, заставить металл слушаться воли — и этого хватит, чтобы нежить могла ими управлять, превращая обломки в новые звенья флота. Я видел, как в глазах некоторых адмиралов мелькнуло сомнение — они не верили, что смогут освоить эту науку, но гордость не позволяла им признаться в этом вслух. Ведь магический дар — это своего рода лотерея: кому-то он даётся легко, а кто-то бьётся над простейшим заклинанием, как слепой над картой. Так что адмиралы наблюдали за моей силой и завидовали, сомневались в себе. Всё же по прибытии на магическую планету им снова предстоит сесть за парту, как зелёной недоросли.
И вот я отправился назад, на магическую планету. По прибытии меня встретили эльфийские послы — они хотели пригласить меня к себе, чтобы заключить мир и подчиниться, чтобы выжить. Их лица были спокойны, но руки едва заметно подрагивали, когда они передавали свитки с предложениями. В их поклонах сквозила не покорность, а расчёт: они хотели купить себе время, отсрочить неизбежное. Недолго думая, я решил совершить ещё одно путешествие перед спокойными деньками. Воспользовался порталом — и вот я в империи эльфов.
Переход через портал всегда оставлял странный привкус на языке — будто ты проглотил горсть звёздной пыли, и она царапала горло изнутри. Вокруг на мгновение всё расплылось, цвета смешались в вихрь, а потом реальность снова обрела чёткость, и я оказался посреди эльфийского леса.
Они встретили меня радушно, как мне сперва показалось, но в этой радушии сквозила горечь, словно мёд, смешанный с пеплом. Воздух здесь пах иначе — в нём чувствовалась древняя магия, сплетавшаяся с тревогой. Над лесом висел лёгкий туман, в котором мерцали крошечные искры, будто сама планета не доверяла гостям и пыталась их разглядеть. Некоторые бросали на меня странные взгляды — не враждебные, а изучающие, будто пытались прочесть в моих чертах ответ на вопрос, который боялись задать вслух: «Ты пришёл спасти нас или уничтожить?»
Среди них был один эльф — молодой, но с глазами древнего. Его взгляд после приветствия зацепился за кольцо на моём пальце. На нём сверкал череп, вырезанный из чёрного камня, и в его пустых глазницах плясали крошечные тени — словно там жили воспоминания о тех, чью волю я когда-то подчинил. В этом блеске таилась история, которую эльф слишком хорошо знал.
Этот эльф был сыном того самого архимага Жизни и Возможной Смерти — того, кого я когда‑то сразил в поединке, а тело уничтожил, отправив сгореть в яростном солнечном пламени. Теперь сын смотрел на меня, и в его взгляде не было детской обиды — только холодная, выточенная годами решимость. Он видел во мне убийцу своего отца, и эта правда висела между нами, как натянутая струна, готовая лопнуть от первого резкого движения.