Авдей. Дитя хаоса

Глава 12. Первый осмотр

Скрежет.

Этот звук я уже ненавидела больше всего на свете. Он означал, что сейчас что-то случится. Что-то плохое. Дверь клетки открылась, и в проходе появились они.

Клыкастый. Высокий, в чёрной броне, которая тускло блестела в красном свете. Его фиолетовые глаза горели, как два холодных фонаря. И Щупальцевый — без лица, с круглыми линзами вместо глаз, которые вращались независимо друг от друга, фокусируясь то на мне, то куда-то в пустоту. Его щупальца извивались в воздухе — медленно, плавно, как водоросли в тёмной воде. От них шёл слабый химический запах, от которого першило в горле.

Я забилась в угол клетки. Колени подтянула к груди. Зайца прижала к сердцу — так крепко, что пальцы побелели. Он был мокрым и грязным, но он был моим. Единственным, что у меня осталось.

— Не пойду, — прошептала я. Губы дрожали. — Не пойду. Не трогайте меня.

Мой голос был жалким, тонким, как мышиный писк. Я сама его ненавидела.

Клыкастый даже не посмотрел на меня. Он сверился с планшетом — обычный жест, как будто он был не чудовищем, а клерком в конторе, — и кивнул Щупальцевому:

— Образец семь-три-четыре-Терра. Первичное сканирование. Забирай.

Щупальцевый двинулся ко мне. Его щупальца потянулись через прутья — длинные, гибкие, покрытые твёрдыми пластинами. Я закричала. Забилась в угол, пытаясь стать как можно меньше, но клетка была крошечной. Одно щупальце обвилось вокруг моей талии — холодное, скользкое, отвратительное. Другое схватило за запястье. Меня выдернули из клетки, как тряпичную куклу. Ноги оторвались от пола.

Заяц выпал из моих рук.

— Заяц! — завопила я. — Мой заяц! Отдайте! Отдайте его!

Я брыкалась, царапалась, пыталась вырваться, но щупальца держали крепко. Они были сильными — гораздо сильнее, чем казались. Я видела, как мой заяц лежит на грязном полу клетки. Его стеклянные глаза смотрели в потолок. Его оторванное ухо было подвёрнуто. Он был там, один, а я не могла до него дотянуться.

И тогда Марк в соседней клетке вскочил на ноги.

— Отдайте ей игрушку!

Его голос был хриплым, но громким. Он вцепился в прутья, его лицо исказилось от ярости. Я никогда не видел такой ярости у ребёнка. Настоящей. Взрослой.

— Вы что, не видите? Она же ребёнок! Ей девять лет! Отдайте ей чёртову игрушку, уроды!

Клыкастый остановился. Медленно — очень медленно — повернулся к Марку. В проходе стало тихо. Дети в других клетках замерли. Даже плач на секунду стих.

— Ещё слово, — произнёс Клыкастый, и его голос был холодным, как лёд, — и следующий осмотр будет твоим. Вне очереди. Ты хочешь на осмотр, мальчик?

Марк смотрел на него. Его карие глаза горели. Его пальцы, сжимавшие прутья, побелели так, что, казалось, кости вот-вот прорвут кожу. Я видела, как он борется с собой. Как ему хочется кричать. Но он знал, что это значит — «осмотр вне очереди». Он видел, кого возвращали после таких осмотров. И кого не возвращали.

Он медленно разжал пальцы. Опустил голову. Отступил вглубь клетки.

— Вот так, — сказал Клыкастый. — Умный мальчик.

Щупальцевый, которому, казалось, вообще не было дела до этой сцены, наклонился, подобрал зайца с пола, поднёс к своим линзам. Они завращались, фокусируясь. Он повертел игрушку, осмотрел со всех сторон, потом сунул её мне в руки — молча, как будто это был не акт милосердия, а простое устранение помехи.

— Пошли, — бросил Клыкастый.

И меня потащили по коридору.

Я прижимала зайца к груди. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Я смотрела. Я запоминала. Папа говорил: «Если потерялась — смотри по сторонам. Запоминай дорогу». Я не знала, смогу ли когда-нибудь вернуться. Но я смотрела. Я запоминала. Я повторяла про себя, как заклинание: левый коридор, красная труба, поворот направо, зал с мохнатыми, лестница вниз. Я не знала, зачем это делаю. Но это помогало не думать о том, куда меня ведут.

Корабль был огромным. Бесконечным. Лабиринтом из чёрных ребристых стен и пульсирующих красных символов. Коридоры сжимались и расширялись без всякой логики. Пол дрожал — не от шагов, а откуда-то из глубины, как будто в сердце корабля билось гигантское сердце. Воздух пах озоном и горячим металлом. Иногда из вентиляционных решёток вырывались струи пара, и тогда на секунду всё исчезало в белом облаке, а потом снова появлялось — мокрое, блестящее, чужое.

Мы прошли мимо отсека, где работали Щупальцевые. Их были десятки. Они стояли у панелей с кнопками и экранами, их щупальца порхали с невероятной скоростью, нажимая, поворачивая, переключая. Никто из них не смотрел на меня. Никто не отвлёкся. Только линзы поворачивались, следя за мной, пока мы проходили мимо. Как камеры. Как бездушные, холодные камеры.

Потом — зал с мохнатыми. Огромные, выше взрослого человека, они стояли в кругу и рычали друг на друга. Их шерсть была свалявшейся, грязной. У одного не хватало уха — вместо него был рваный шрам. Двое сцепились в драке — не в учебной, в настоящей. Кровь брызнула на пол. Остальные засмеялись — низким, утробным рычанием. Кто-то ударил кулаком в стену, оставив вмятину. Я зажмурилась, но запах — мокрой шерсти, крови, мускуса — остался в носу надолго.

А потом — коридор Красноглазых.

Он был шире и выше, чем остальные. Стены здесь были гладкими, без символов. Пол — чёрный, блестящий, как зеркало. И тишина. Не та тишина, что бывает в пустой комнате, а другая — давящая, глубокая, как будто сам воздух здесь был плотнее.

Их было трое. Они стояли в центре коридора и разговаривали. Голоса — низкие, спокойные. Никаких эмоций. Никакой спешки. Они говорили так, как будто за окном был обычный день и ничего не происходило. Как будто они не были чудовищами, похитившими детей. Как будто это было просто... работой.

Один из них обернулся. Его красные глаза — без зрачков, без белков, просто два багровых угля — встретились с моими.

И я почувствовала это.

Холод. Не снаружи — внутри. Как будто кто-то открыл дверь в моей голове и вошёл. Не попросив разрешения. Не постучав. Просто вошёл и начал трогать вещи. Мои вещи. Мои мысли. Мои воспоминания. Липкие, холодные пальцы скользили по самому дорогому — по маминой улыбке, папиному смеху, речке, сладкой вате, Бублику. Я чувствовала их физически. Как будто кто-то копался в моём мозгу ледяными руками.

Ошейник завибрировал. Сильно. До боли в зубах.

Я закричала. Не громко — тонко, жалобно. Зажмурилась изо всех сил, прижала зайца к лицу, пыталась спрятаться за ним, как за щитом.

И вдруг — холод исчез. Ошейник перестал вибрировать.