Авдей. Дитя хаоса

Я открыла глаза. Красноглазый смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

— Любопытно, — произнёс он. Его голос был таким же холодным, как и прикосновение. — Очень любопытно.

— Что такое, господин? — спросил Клыкастый.

— Её Клосс сопротивляется блокиратору. Неосознанно. На уровне рефлекса. Она даже не понимает, что делает. И тем не менее — она вытолкнула меня.

Он сделал шаг ко мне. Я вжалась в щупальца державшего меня конвоира. Но Красноглазый не пытался снова залезть в мою голову. Он просто смотрел. Изучал. Как редкое насекомое под микроскопом.

— Такого потенциала я не видел со времён Падения, — сказал он. — Она не просто носитель. Она — генератор. Если её Клосс развить... — он не договорил. Его красные глаза вспыхнули ярче.

— Прикажете усилить блок? — спросил Клыкастый.

— Нет. Это может повредить чистоте эксперимента. Продолжайте по протоколу. Я буду наблюдать лично.

Он отступил. Холод окончательно ушёл. Но память о нём осталась — липкая, мерзкая, как след от слизняка.

Меня потащили дальше. Я всё ещё дрожала. Заяц был мокрым от моих слёз.

Лаборатория находилась за массивной дверью из чёрного металла. Она открылась бесшумно, и в глаза ударил свет — яркий, белый, безжалостный. Я зажмурилась. В изоляторе всегда царил полумрак, и теперь свет резал глаза, как нож.

Когда зрение вернулось, я увидела зал. Огромный. Бесконечный, казалось. Белые стены, белый пол, белый потолок. Всё стерильное, чистое, без единого пятнышка. Ряды приборов. Экраны с бегущими символами. Механизмы, которые тихо жужжали и попискивали. И запах — химический, острый, от которого щипало в носу.

И столы.

Металлические. Холодные. С широкими серыми ремнями для рук и ног.

На двух столах уже лежали дети.

Девочка — та самая, с котёнком, которую забрали первой. Она была пристёгнута, не двигалась. Её глаза были открыты и смотрели в потолок. Из них текли слёзы — медленно, капля за каплей, скатываясь по вискам на холодный металл. Она не кричала. Не вырывалась. Только губы шевелились, и я разобрала одно слово: «Мама. Мамочка». Она повторяла его снова и снова, как молитву, которую никто не слышал.

Мальчик — постарше, лет десяти, из другой клетки, я видела его мельком в изоляторе. Он был пристёгнут к соседнему столу. Его лицо было белым как мел, глаза зажмурены, а губы шептали что-то быстро-быстро. Может, молитву. Может, просто слова, чтобы не слышать, что происходит вокруг.

Над ними нависали линзы. Круглые, с множеством объективов, они спускались с потолка на металлических манипуляторах и жужжали, вращаясь, фокусируясь. Красные огоньки мигали — раз, два, три — записывая, сканируя, измеряя.

Меня подвели к свободному столу. Третьему. Он ждал меня — холодный, пустой. Ремни были разложены по бокам, как распростёртые объятия.

— Ложись, — сказал Клыкастый.

Я не двигалась. Мои ноги приросли к полу. Всё тело кричало: нет. Нет, нет, нет. Я не лягу на этот стол. Я не позволю им пристегнуть меня. Я не позволю этим линзам жужжать над моим лицом.

— Ложись, — повторил он. В его голосе не было угрозы. Только холодное, безразличное ожидание.

Я не двигалась.

Щупальцевый обвил меня своими конечностями. От него пахло озоном и химией. Линзы на безликом лице вращались, фокусируясь. Он поднял меня в воздух — без усилий, как пушинку. Я закричала. Забилась. Мои ноги дрыгались в воздухе, руки молотили по его щупальцам, но это было всё равно что бить по резиновым шлангам. Бесполезно.

Меня опустили на стол. Холодный металл обжёг спину через тонкую ткань платья. Я дёрнулась, но ремни уже защёлкивались — на запястьях, на щиколотках, поперёк груди. Они были тугими. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Только пальцами. Только головой.

— Заяц, — прохрипела я. — Пожалуйста. Оставьте мне зайца.

Клыкастый посмотрел на игрушку в моих руках. Потом на меня. Его фиолетовые глаза были абсолютно пустыми.

— Это не повредит эксперименту, — сказал он наконец. — Пусть держит.

Заяц остался у меня в руках. Я прижала его к груди так крепко, что почувствовала, как сжимается набивка внутри него. Его стеклянные глаза смотрели на меня, и в них я видела своё отражение — маленькое, искажённое, испуганное.

Надо мной зажужжали линзы. Они опустились с потолка — три штуки, круглые, с множеством объективов, которые вращались независимо друг от друга. Одна замерла прямо над моим лицом — так близко, что я видела своё отражение в каждом объективе. Десятки крошечных Айв. Десятки испуганных глаз.

— Образец семь-три-четыре-Терра, — раздался механический голос откуда-то сверху. — Женский. Возраст — девять стандартных циклов. Пси-потенциал нестабилен. Начинаем калибровку сенсоров. Протокол «Сканирование».

Образец. Это слово ударило меня, как пощёчина. Я не образец. Я Айва. Меня зовут Айва. У меня есть мама и папа. Мы ездили на речку. Я получила пятёрку за сочинение. Я люблю сладкую вату. Я не образец.

Линзы зажужжали громче. Я почувствовала тепло — не физическое, а какое-то другое, глубинное. Оно шло изнутри головы. Как будто кто-то невидимый запустил тёплые пальцы прямо в мой мозг и начал перебирать мысли, как страницы книги. Вот мама. Вот папа. Вот речка. Вот сладкая вата. Вот Бублик. Вот страх. Вот боль. Вот то, что случилось в лесу — когда воздух вздрогнул, и Клыкастый упал.

— Не трогайте, — прошептала я. — Не трогайте это. Это моё.

Линзы не слушали. Тёплые пальцы копались глубже. Я чувствовала, как они перебирают мои воспоминания — грубо, без спроса, как воры, роющиеся в ящиках. Они вытаскивали самые дорогие, самые сокровенные моменты и разглядывали их, и от этого мне было больно — не телу, а где-то гораздо глубже, там, где живёт всё самое важное.

— Сопротивление зафиксировано, — произнёс механический голос. — Блокиратор функционирует на семьдесят восемь процентов. Недостаточно. Увеличиваем мощность.

Ошейник завибрировал. Сильно. Так сильно, что у меня заломило зубы, зазвенело в ушах. Тепло внутри меня — то самое, которое я чувствовала в лесу, которое помогло мне узнать о погоне, — сжалось, забилось в самый дальний угол, как раненый зверь в нору. Я застонала. Из глаз потекли слёзы — не от боли, от бессилия.

— Хорошо. Продолжаем.

И тогда пришёл холод.

Ледяные пальцы. Они проникли в мою голову — не тёплые, не осторожные, а холодные, как замёрзший металл. Они шарили в моих мыслях. Перебирали. Сортировали.