Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 47 из 80

— Будет вам кошечка, — говорю я. — Как паспорта сделаем, так и кошечку.

Она смеётся. Что-то я с годами становлюсь чрезмерно сентиментальным, не к добру это. Как я это понял? Да очень просто: вот смотрю на пустую тарелку, на этих людей, которые практически стали в этом мире моей семьёй, и думаю: может, это и есть то, ради чего мы всё это затеяли? Не для власти, не для места в Совете. А для возможности вечером сесть за стол, поесть горячего супа, зная, что здесь — все свои. Даже если один из них — слон.

— Послезавтра, — говорю я, вставая, — забираем паспорта. Потом — к Воронцову. А потом будем думать, как жить дальше.

— А на завтра какой план? — спрашивает Леонид.

— На завтра… — задумываюсь на секунду. — Будем жарить шашлыки.

* * *

Шашлыки жарить сегодня нам не придётся. Это я понял, когда ночью меня разбудила Лена.

— Вставай, — её голос тихий, но напряжённый, это мне слышно даже спросонья. — Кто-то лезет через лаз к нам в подвал.

Я спускаюсь. Гром уже здесь, автомат наизготовку, стоит у стены. Краги тоже тут, замерли настороженно, не двигаются, их глаза светятся в темноте тусклым жёлтым. Кракш заслоняет собой проход.

Из дыры в стене явственно слышатся шорохи, возня, по звуку явно не мелочь вроде крысы, а кто-то нашего калибра. Звуки становятся громче, ещё громче, и наконец, из лаза выбираются…

Сильверы.

Те самые, что ушли пару дней назад. Только теперь их не семеро. Я сбиваюсь со счёта, пока они по одному вылезают, но их явно больше. Восемнадцать? Я пересчитываю — восемнадцать. Они ведут пятерых раненых. Двое почти не держатся на ногах. Старший Сильвер держится за плечо Кракша, тот поддерживает каменной рукой.

Кожа у многих потускнела. Серебристая стала серой, как старая краска на заборе. Глаза светятся тускло, еле-еле.

— Что случилось? Почему вы вернулись? Нашли своих или нет? — спрашиваю я, и голос у меня выходит хриплым.

Старший Сильвер пытается говорить, но из горла вырывается только хрип. Ирина уже здесь — прибежала на шум, накинув халат поверх пижамы. Она подходит к Старшему, закрывает глаза, ловит эхо.

— Он говорит… — начинает она.

Старший Сильвер издаёт короткую трель — высокую, прерывистую, похожую на птичью. Ирина слушает, кивает, и лицо у неё становится напряжённым.

— Они нашли анклав, — переводит она. — В городе. Другие Сильверы. Те, кто пришёл раньше из других разломов.

Один из Сильверов, едва без сознания, шатается так, что если не поддерживать — упадёт, вдруг дёргается, издаёт низкий, тягучий звук — будто струна гудит. Ирина вздрагивает.

— Он говорит… их было больше. Сорок семь. Сорок семь Сильверов жили на той фабрике.

Старший Сильвер поднимает руку, останавливает её. Говорит сам — медленно, будто каждое слово даётся с трудом. Трели его звучат глуше, ниже.

— Они жили там последние пару недель, — переводит Ирина. — В заброшенной текстильной фабрике на юге. Там были люди. Бомжи. Несколько человек. Вместе жили.

Кракш, поддерживающий Старшего, вдруг резко разворачивается, смотрит в сторону лаза — что-то услышал. Так и есть — оттуда вылезает ещё один Сильвер — молодой, с потускневшей кожей, весь в чёрных разводах. Он падает на колени, хватается за грудь, и из горла его вырывается длинная, затихающая трель.

Ирина бледнеет.

— Их нашли, — тихо говорит она. — Люди в чёрном. Нагрянули скоро, после того как наши туда зашли. Устроили по сути облаву.

Сильвер на коленях поднимает голову. Смотрит на меня, и я вижу — глаза его уже не светятся. Совсем.

Старший Сильвер отстраняется от Кракша, делает шаг ко мне. Его плечи опущены, руки висят плетьми. Говорит что-то — коротко, отрывисто. Ирина переводит, и голос у неё дрожит:

— Они успели вывести только этих. Восемнадцать. Пятеро раненых. Остальных… не знают. Может, разбежались. Может, поймали.

Я смотрю на раненых. Один тяжело дышит, на груди у него — глубокая трещина, из которой сочится тусклый свет. Двое опираются друг на друга. У одного вся рука в каких-то ожогах — кожа почернела, осыпается.

И я почти слышу их без перевода. Не справились. Потеряли. Вернулись.

— Заходите, — говорю я. — Потом решим, что дальше.

Поднимаемся. Кракш тащит на себе уже двоих раненых. Краг-старший подхватывает ещё одного. Остальные Сильверы помогают друг другу, поднимаются по лестнице

Вот чёрт. Белов совсем страх потерял, по ходу. Ещё хорошо, что к нам не заявился с тем же ордером на арест иномирцев. А если заявится? И не забываем, что у нас вокруг поместья всё ещё наземные войска пасутся. Если Сильверы останутся здесь… Есть вопросы касательно их безопасности.

Наших гостей отводят в медблок, Шестакову работа привалила. Остальных расселяют по свободным комнатам, слышу приглушённые голоса, шорохи, звуки, похожие на звон колокольчиков

Я опускаюсь на стул в столовой, чувствуя редкую усталость, как будто сам на себе тащу и всех этих Сильверов, заодно и крагов, и ещё всю нашу команду в придачу.

Клавдия Петровна выходит из кухни — хоть и ночь давно, а она ещё заканчивала свои дела. Останавливается в дверях, смотрит на меня. Руки в муке, фартук в пятнах, но глаза смотрят мягко, и я догадываюсь — сейчас, возможно, будет чай. Нет, не так. Обязательно будет чай. И, возможно, нравоучение.

— Не спится? — спрашивает она, хотя ответ и так понятен.

— Не спится, — говорю я, откидываясь на спинку стула.

— Я чай поставлю, — она уже идёт к плите, слышу, как звякает чайник. — С ромашкой. Ты бледный, Артём. Бледнее, чем стена.

— Я всегда бледный, — говорю я. — Это цвет лица врага государства. У них специальная диета, знаете ли. Без солнечного света, без отдыха, с постоянным чувством, что за тобой следят.

— Цвет лица у тебя такой, будто ты неделю не спал, — она ставит чайник на плиту, зажигает газ. — А враг ты или не враг — это всё политика. А политика, она как пирог: кто первый отрезал, тот и прав. А остальные — или гости, или вообще без сладкого остались.

Я усмехаюсь.

— Клавдия Петровна, вы философ. Настоящий.

— Я бабушка, — поправляет она, доставая из шкафа чашку. — Это хуже. Философ только думает, а бабушка ещё и пирогами кормит. И внуков растит. И за всеми вами смотрит, как за детьми малыми, хотя вы уже вон какие вымахали, а ума не нажили.

Чайник закипает. Она заваривает ромашку, ставит передо мной кружку. Пар идёт, пахнет травами, и от этого запаха я вдруг чувствую, как напряжение начинает потихоньку отпускать.

— Много их там? — спрашивает она, садясь напротив.