Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 46 из 80

Глава 16

Патрульный, наконец, отворачивается обратно к продавцу, забирает у него пакет.

— Сдачу не надо, — говорит.

Мы выходим на улицу. Леонид выдыхает — успел струхнуть. Хотя с его-то Даром включать «инвизибл» не ему так трястись.

— Шевелимся, — шепчет Гром.

Без происшествий добираемся до «Метрополиса». Занимаем тот же столик, заказываю три кофе — не то, чтобы мы заядлые кофеманы, скорее, чтобы на столе что-нибудь стояло, чтобы органичнее мы тут смотрелись.

Леонид крутит чашку, смотрит на вход.

— Придёт? — спрашивает он, не у меня, а скорее так, риторически. Привык не доверять. Привычка неплохая, особенно, когда в меру.

— Должен, куда денется, — говорю я. — За деньгами-то.

Чиновник появляется через полчаса. Пробирается между столиками, оглядывается по сторонам, будто ожидает, что за ним следят. У нашего столика останавливается, переводит дух, садится.

Даже не здороваемся, я сразу передаю папку. Он берёт, слегка приоткрывает, заглядывает. Пальцы у него быстрые, привычные к подобными движениям, но всё же чуть дрожат, как и в прошлый раз. Папку убирает в портфель.

— Послезавтра всё будет готово, — говорит он быстро. — Приходите в это же время.

— А сегодня нельзя? — спрашиваю я. — Или хотя бы завтра. Мы заплатили за ускорение.

— Сегодня — нельзя, — он уже встаёт, поправляет очки. — Завтра тоже. Послезавтра.

И уходит, так же не прощаясь. Вот так нынче проворачиваются большие дела.

Гром отставляет нетронутый кофе.

— Быстро он, — замечает он.

— Чиновник, — пожимаю я плечами. — Станем такими — может ещё шустрее будем мельтешить.

Часа через полтора уже идём через дворы практически «нашего» спального района в сторону коллектора. И вроде недавно перекусили, а в животе урчит, когда из одной открытой форточки тянет жареным луком — кто-то готовит обед или ужин. Запах такой домашний, такой обычный, что на секунду ловлю себя на мысли, будто мы просто возвращаемся с работы, а не тащимся без пяти минут с поддельными паспортами и миллионами денег в кармане. Почти как нормальные люди. Почти.

И тут я вижу её — старушку в платке на скамейке. Рядом — чемодан. Старый, дерматиновый, с замком-молнией. Из чемодана торчит… паспорт? Да не один, их там с десяток, если не больше. Откровенное такое палево, перевязанное резинкой. Рядом с ней на скамейке лежат ещё несколько, открытых на развороте, где фотографии. Смотрю, а на всех фото вместо лиц — звериные морды. Собаки, кошки, один даже с хоботом, кажется.

— Внучек, — окликает она, щурясь, — а ты не из этих? Ну, которые проверяют?

— Нет, — говорю, замедляя шаг. — Мы просто идём.

— А чего тогда смотришь?

— Чемодан у вас интересный.

Она усмехается, берёт один паспорт, протягивает. Беру. Корочка как корочка, голограмма, печать. Фотография — голова лошади. И имя: «Зоя Ивановна Конёва». Год рождения — 1945-й.

— Это… — начинаю я.

— Шутка, — старушка забирает паспорт, прячет обратно. — Нашла на помойке. Думала, пригодится.

— Кому? — спрашивает Леонид.

— А кому надо. Там, говорят, новые законы, всех проверяют. А у меня документов нет. Я старая, мне и так хорошо. А если спросят — скажу, что я лошадь. У лошади-то документов и не бывает.

Гром давится смехом, прикрывает рот кулаком.

— А они поверят? — спрашиваю.

— А почему нет? — она щурится. — Лошадь без паспорта — чем не гражданин? Я вон молоко покупаю, налоги плачу. Ну, когда плачу. А раз у них такая система, пусть и лошадей проверяют.

Она убирает все паспорта в чемодан, захлопывает его, встаёт. Я смотрю на её нити — зеленые, спокойные.

— А вы, — она смотрит на меня в упор, — вы документы-то оформили?

— Какие?

— А всякие. — Она кивает на чемодан. — Я вот себе сделала, вот и у вас интересуюсь.

— И дорого сделали? — спрашивает Леонид.

Бабка смеётся:

— Да бесплатно же, говорила уже! На помойке нашла. А вам, может, и заплатить придётся. — Она усмехается. — Ну да вы не горюйте. Лошадьми становитесь — дешевле выйдет.

И уходит, шаркая башмаками. Чемодан волочится за ней, паспорта выпадают, она подбирает, суёт обратно, не глядя. Останавливается, оборачивается:

— Слышь, а тот, с хоботом, — показывает на меня, — это вам подарок. На память. Может, пригодится.

Бросает паспорт. Я ловлю — корочка, внутри вместо лица — что-то неопределённое, с хоботом и бивнями. Подпись: «Слонов Иван Петрович».

— Спасибо, — говорю.

— Не за что, — машет рукой. — Вы такие же, как я. Никому не нужные.

Скрывается за углом. Мы стоим, смотрим друг на друга. Гром выдыхает:

— Это… это что было?

— Местная, — пожимаю плечами. — Выживают как могут.

— Но лошадь, — Леонид смотрит на паспорт в моих руках. — И слон. Это же абсурд.

— А почему нет? — я прячу паспорт в карман. — Что взять с лошади? Как и со слона.

— Ты серьёзно? — Леонид смотрит на меня.

— Не знаю. — Идём дальше. — Но старушка права: если система абсурдна, иногда лучше подыграть ей с улыбкой. Хуже не будет.

— Может, и нам такие паспорта сделать? — усмехается Гром. — Чтобы если что — я буду конём.

— Ты и так конь, — хлопаю его по плечу. — Такой же нахрапистый.

Он смеётся. Мы выходим к пустырю. Люк на месте, рядом никого. Только мусора ветром чуток намело, да у ближних гаражей притулился старенький «Москвич» с открытым капотом. Из-под капота торчат ноги в сланцах, слышна ругань.

— Чисто, — говорю я, присаживаясь, открываю люк.

Скоро выбираемся в подвал, поднимаемся в дом.

В доме пахнет свежим хлебом. Из столовой слышу монотонный голос, будто кто-то читает мантру. Заходим — всё проще, это Петров что-то подсчитывает, бормочет.

— Живы? — выглядывает Клавдия Петровна с кухни.

— Живы, — говорю. — И документы получим завтра.

— Слава богу. — Она вытирает руки о фартук. — А то я уж думала, вас там эти… с проверками.

— Такие тоже были, — коротко бросает Гром.

Она качает головой, уходит на кухню. Я достаю из кармана паспорт с хоботом, кладу на стол. Петров смотрит, округляет глаза.

— Это… что?

— Подарок, — говорю. — На память. И на всякий случай.

Он берёт, вертит в руках.

— Иван Петрович Слонов, — читает вслух. — Год рождения — 1985. Прописка — Москва, Хамовники.

Клавдия Петровна снова выходит к нам из кухни, берёт паспорт, разглядывает, хмурится. Наконец, произносит:

— А мне бы кошечку. Я кошек люблю. Они тихие, спокойные, никого не трогают.