Страница 45 из 80
— Артём, я ведь в каком-то смысле уже рискнул, когда позвал вас сюда. И когда отдал деньги. — Он наклоняется вперёд, понижает голос. — И рискую постоянно. Те, кто придёт на мой приём, — это те, кто сам не жалует Белова. Или те, кого он уже прижал. Они ищут союзников, а не доносчиков. Крысам там не место — их быстро вычислят свои же. А что касается осады… — Он пожимает плечом. — Вы здесь, передо мной. Значит, выход у вас есть. Я не спрашиваю, какой. И не скажу никому. Поверьте, мне это невыгодно.
Смотрю на его нити — не врёт.
— Если на приёме будет хоть один человек, которого я не смогу прочитать, — говорю я, — я уйду. Не дожидаясь конца.
— Справедливо, — кивает Воронцов.
Думаю. Паспорта нам нужны. Союзники — тем более. И если я откажусь, Воронцов, конечно, не заберёт деньги обратно — не в его стиле. Но помогать больше не будет.
— Приду, — говорю я.
— Тогда договорились. — Он встаёт, протягивает руку. — Будьте осторожны, Артём. Белов не прощает тех, кто уходит из-под его контроля.
— Я помню, — говорю я, пожимая его руку.
Выходим. На улице Гром рассуждает:
— Приём… Мелкие роды… Он нас в политическую игру втягивает.
— Мы давно в ней, — отвечаю я. — С того момента, как император объявил нас врагами государства. — А про себя думаю: гораздо-гораздо раньше.
До встречи с чиновником ещё два часа. Леонид смотрит на меня с такой тоской, что становится ясно — если мы сейчас не поедим, он начнёт грызть собственную куртку.
— Может, перекусим? — наконец, не выдерживает он.
— Давай, — смягчаюсь я.
Заходим в маленькую шаурмичную на Садовом. Место неприметное, пластиковые столики, пахнет жареным мясом. За стойкой хозяин — мужик с усами, в фартуке, на котором грязных пятен больше, чем его собственного белого цвета. Берём по стандартной шаурме, садимся у окна.
— Хорошо, — говорит Леонид, откусывая. — А то я уже думал, придётся снова Клавдию Петровну просить пироги в дорогу давать. А она и так на нас смотрит как на голодранцев.
— Она на всех так смотрит, — замечает Гром. — Это её способ проявлять любовь. Чем больше ворчит, тем сильнее любит.
— Тогда она нас любит бесконечно, — говорю я.
— А что, — Леонид жуёт, — Любовь Клавдии Петровны согревает лучше любой шапки.
— Шапка хотя бы не ворчит, — усмехается Гром. — А Клавдия Петровна ворчит. И требует, чтобы мы ели.
— Это она нам жизнь продлевает, — говорю я. — Хочет, чтобы враги государства были сытыми и здоровыми. Чтобы не позорили звание.
Доедаем. Леонид сворачивает обёртку, смотрит на улицу.
— Ладно, — говорю я. — Пора.
В этот момент дверь открывается. Я поднимаю голову и вижу их — двое в чёрном, с автоматами. Они заходят, оглядываются. Патрульные. Заходят неспешно, будто у них полно времени.
Гром замирает с куском шаурмы на полпути ко рту. Три секунды мы сидим не дыша, как мыши, которые увидели кота, а кот ещё не понял, что они здесь.
Патрульные идут к витрине. Там, за стеклом, разложена готовая выпечка, пирожки. Один из них наклоняется, разглядывает ассортимент.
— Ты какую брал прошлый раз? — спрашивает он напарника.
— С курицей. — Второй тоже смотрит на витрину. — Нормально. Бери с курицей.
— А с говядиной?
— С говядиной жёсткая.
Первый кивает, начинает рыться в кармане.
Я медленно, очень медленно, перевожу взгляд на Леонида. Он смотрит на меня. Гром уже положил шаурму.
Можно тихо выйти, а можно и рискнуть и остаться: сидеть себе как ни в чём ни бывало, и ладно. Но эти могут сесть и за соседний стол, а там и присмотрятся, или мало ли, служебный долг зачешется, и решат проверить.
— Выходим, — одними губами говорю я. — Спокойно. Не бежим.
Леонид кивает. Гром отодвигает стул — медленно, чтобы не скрипнул. Я встаю, подхватываю папку. Патрульные всё ещё у витрины, первый достал деньги, протягивает хозяину.
Мы идём к выходу. Я чувствую, как спину сверлит — они смотрят? Не смотрят. Они заняты едой. Я почти у двери, когда один из них — тот, что в перчатке, — поворачивает голову. Смотрит в нашу сторону. Вижу это боковым зрением. Он смотрит на нас, на пустые столики, на мусор после шаурмы. И снова на нас.