Страница 99 из 374
Эренбург в «Хуренито» представляет свой масштабный проект интеллектуальной и культурной революции, которую можно интерпретировать как революцию, осуществляемую модернизмом в ответ на катастрофические сдвиги мировой истории. Воплощением этой революции становится заглавный герой романа – трикстер, впервые в истории русской литературы представленный как воплощенный философский дискурс. Философствующий трикстер Эренбурга плотно вписан в современность, в первую очередь – в ее политические контексты: от Первой мировой войны до русской революции и большевистского террора.
Подобную роль играет и Иван Бабичев: шут из пивной, рассказчик небылиц и конструктор немыслимых машин. В репрезентации этого персонажа актуализирован древний мифологический мотив: трикстер – родной брат культурного героя, он тоже демиург, но он творит мир посредством шалостей, а то и разрушения. В «Зависти» в роли культурного героя выступает Андрей Бабичев, большевик, профессиональный революционер, ныне командир производства, ответственный за конструктивистскую фабрику-кухню под названием «Четвертак». С братом Иваном они враги. Планируемый Иваном бунт («заговор чувств») – это тоже проект революции. Только на первый взгляд речь идет о сопротивлении рационалистической («конструктивистской») модерности, олицетворяемой Андреем с его «Четвертаком» и его учеником Володей Макаровым, поклоняющимся машинам. Иван же не случайно находит ученика и последователя в Кавалерове, чей метафорический талант прямо перекликается с визуальным авангардом ХX века, а якобы созданная Бабичевым невидимая антимашина Офелия похожа на арт-машины сюрреалистов. Таким образом, Иван противопоставляет одномерному рационализму, понимаемому как существо современности, новый, обостренный аффективный режим, в котором каждое чувство доведено до предела и явлено как самодостаточная ценность.
Иван называет себя «королем пошляков», видя себя дирижером хора, водителем парада и вождем «мирного восстания»: «вот они, носители великих чувств, ныне признанных ничтожными и пошлыми» (62)
249
[Роман Олеши цитируется по следующему изданию: Олеша Ю. Избранное / Вступ. ст. В. Б. Шкловского. Примеч. В. В. Бадикова. М.: Худож. лит., 1974.]
. Но и семеро учеников, собранных Хуренито, воплощают наипошлейшие национальные стереотипы. Француз-похоронщик Мосье Дэле олицетворяет гедонизм в сочетании со скупостью, немецкий студент Карл Шмидт – догматизм и фанатическое отношение к порядку, американский миссионер мистер Куль – цинизм, основанный на культе доллара и Библии, русский интеллигент Алексей Тишин – «богоискательство» в сочетании со слезливым эгоизмом, итальянец Эрколе Бамбучи – лень, сенегалец Айша – все колониальные клише. Аналогично, если Кавалеров во многом подобен автору «Зависти», то седьмой, самый верный ученик Хулио Хуренито носит имя Илья Эренбург. Есть также несомненное созвучие между «завистью» Кавалерова и решительным «нет», которое выбирает из всех слов языка еврей Эренбург (за что Хуренито награждает его поцелуем, как впоследствии и «Великого инквизитора» – Ленина).
«[О]н никогда никого не учил; у него не было ни религиозных канонов, ни этических заповедей, у него не было и простенькой, захудалой философской системы <…> он был человеком без убеждений» (3)
250
[Роман Эренбурга цитируется по следующему изданию: Эренбург И. Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников. Берлин: Петрополис, 1922.]
, – говорит о Хуренито его ученик Эренбург. Отсутствие поддающихся суммированию идей предполагает перформативный характер философии Хуренито. Путем демонстрации противоречий и парадоксов, провокациями и розыгрышами этот герой, во-первых, обнажает «универсальный диффузный цинизм» (П. Слотердайк), доминирующий как в Европе и Америке перед Первой мировой войной и во время нее, так и в России, охваченной революцией. Во-вторых, он доводит все авторитетные дискурсы, от гуманизма до коммунизма, до максимально абсурдного, саморазоблачительного осуществления, подвергая их ритуалу публичной растраты, чем резонирует с дадаистами и сюрреалистами. Таким образом Хуренито разрушает фундаментальные оппозиции современной цивилизации – между цивилизацией и дикостью, миром и войной, демократией и тиранией, свободой и рабством, моралью и аморальностью. Он и сам говорит Эренбургу: «Неужели ты только что заметил, что я негодяй, предатель, провокатор, ренегат и прочее, прочее?» (267)
Лев Лунц писал о Хуренито:
Для него нет ничего святого, ничего абсолютного, он релятивист до конца. И напрасно в двух-трех местах он мельком говорит, что трубка – это реальность и пухленькая проститутка – реальность. Надо было или сохранить цельность упрямого всеотвергающего скептицизма, или развить эти случайные фразы и создать из них свою положительную идеологию, нечто в роде знаменитого «credo» того же Рабле: «Fais ce que voudras!»
251
[Лунц Л. Обезьяны идут: Проза, драматургия, публицистика. СПН: Инапресс, 2003, с. 358.]
Принцип «ничего святого» уподобляет Учителя Антихристу или даже дьяволу. Не случайно при первом появлении Хуренито в кафе «Ротонда» Эренбург принимает будущего учителя за сатану. Однако первый же урок звучит отрезвляюще: «Я знаю, за кого вы меня принимаете. Но его нет» (10). Когда Эренбург восклицает: «Хорошо, предположим, что его нет. Но хоть что-нибудь существует?..» (Булгаков, несомненно, вспоминал эту сцену, когда писал первую главу «Матера и Маргариты»). «Хулио снова усмехнулся <…> и вежливо, почти виновато ответил: „Нет“. Это „нет“ звучало так, как если бы я попросил у него спички или спросил бы его – читал ли он последний номер газеты „Комедиа“» (11). Продолжая, Хуренито добавляет: «…и добра тоже нет. И того, другого, с большой буквы. Придумали. Со скуки нарисовали. Какой же без черта бог?» (11)
Множество стилистических перекличек с Ницше позволяют увидеть в перформансах Хуренито реализацию завета Заратустры: «Убивают не гневом, а смехом! Вставайте, помогите нам убить дух тяжести». Ср. слова Хуренито: «Оскорбляй святыни, преступай заповеди, смейся, громче смейся, когда нельзя смеяться, смехом, мукой, огнем расчищай место для него, грядущего, чтобы было для пустого – пустое» (44).
Вместе с тем, несмотря на «дьявольское» неверие в добро, Хуренито довольно отчетливо уподобляется Христу, хотя и с заметным сдвигом. См. наблюдения Ж. Хетени: