Страница 76 из 374
Техника преуспеяния
Своеобразным зеркалом цинизма власти становится культура аферизма и жульничества, расцветающая в тесном переплетении с государственными институтами. Внимание исследователей давно привлек феномен советского самозванства, который наиболее близко подходит к миру трикстеров. Одной из первых об этом писала Гольфо Алексопулос, за ней последовала Шейла Фитцпатрик с книгой «Сорвать маски! Идентичность и самозванство в России ХX века» (2005, русский перевод – 2011). А в 2023‑м вышла обстоятельная монография Олега Хлевнюка, посвященная одному из самых масштабных самозванцев сталинского периода («Корпорация самозванцев: Теневая экономика и коррупция в сталинском СССР»).
Многочисленные советские самозванцы, которые выдавали себя за «детей лейтенанта Шмидта», «братьев Луначарского» и просто «красных партизан» (а в послевоенные годы – Героев Советского Союза)
175
[См. также: Ингерфлом К. Аз есмь царь. История самозванства в России / Пер. с фр. П. Каштанова. М.: Новое литературное обозрение, 2021.]
, фактически использовали систему социального неравенства и привилегий, созданную в СССР, поверх идеологии эгалитаризма:
Старые большевики и революционеры, герои Гражданской войны пользовались рядом привилегий: они имели право на первоочередное получение жилья, дополнительные пайки, доступ в закрытые магазины, а также вполне могли рассчитывать на персональную пенсию и хорошие перспективы продвижения по службе. <…> Авантюрист Сергей Месхи, перебравшийся в начале 1920‑х гг. с Кавказа в Москву, выдавал себя за «старого большевика», «героя Гражданской войны» и даже «27‑го бакинского комиссара». Благодаря этому он сделал весьма успешную карьеру, дослужившись в середине 1930‑х гг. до поста директора московского отделения «Интуриста», —
писала Ш. Фитцпатрик
176
[Fitzpatrick Sh. Tear Off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Princeton; Oxford: Princeton UP, 2005. P. 311.]
.
Не меньшим успехом пользовались роли ревизоров всех мастей, особенно от партийных инстанций, офицеров ОГПУ/НКВД, ценных специалистов (инженеров) – все это реальные носители привилегий, и самозванцы, выдававшие себя за этих социальных персонажей, опирались на двусмысленность советской системы.
В культуре модерности авантюрист трансформируется в афериста, вбирающего в себя черты и плута, и самозванца, и собственно авантюриста. Американская исследовательница Гольфо Алексопулос в статье 1998 года «Портрет афериста как советского человека» рассказала о фантастической судьбе некоего Владимира Громова (Гриншпуна). С успехом выдававший себя за высококвалифицированного инженера по разным специальностям (не имея даже минимального технического образования), а иногда и высокого чина НКВД, подделывавший всевозможные документы, добывавший огромные суммы под свои хлестаковские проекты, а однажды даже получивший отдельную московскую квартиру (как инженер и красный партизан), Громов представляет собой нечто большее, чем обычный советский циник. В этом персонаже есть некий «избыток», сближающий его с трикстером. Громов не просто жульничает, он
пародирует систему.
Алексопулос подчеркивает, что методы Громова, чья деятельность приходится на первую пятилетку (1928–1934), имитируют методы советской власти в начале 1930‑х годов, в период быстрого укрепления сталинского единовластия:
Этот человек, не таясь, апроприировал театральный и гиперболический стиль, зеркально воспроизводящий размах «постановок» самого Сталина <…> В политической атмосфере ранних сталинских лет, характеризуемой театральностью, гиперболизмом и безоглядным высокомерием, лишенной всякой осторожности и самоограничения, этот поразительный аферист с раздутой идентичностью был советским человеком в самом глубоком, фундаментальном смысле
177
[Alexopoulos G. Portrait of a Con Artist as a Soviet Man // Slavic Review. Vol. 57. № 4 (Winter, 1998). P. 776.]
.
Особенно примечательно то, как Громов использовал доносы: еще до пика Большого террора он засыпал ими все инстанции, устраняя таким образом всех, кто стоял на пути его афер; обвиняя всех окружающих в некомпетентности и вредительстве, он представлял себя жертвой их интриг. Однако, как отмечает исследовательница, в случае Громова этот метод сработал против него самого: своими доносами он так настроил против себя всех, что получил смертный приговор. Впрочем, написав в тюрьме роман «Враг ли он народа?» и пьесу «Любовь и родина», он добился помилования и замены смертного приговора на десять лет лагерей; в ГУЛАГе его след потерялся.
Как и многие другие советские самозванцы, Громов не прячется и не таится, наоборот: он устраивает
спектакли самозванства,
как на воле, так и в тюрьме. Громов настолько вживается в роль, что, увлекаясь, вредит себе
178
[О феномене «вживания» в фиктивную личность «по системе Станиславского», лежащем в основе советского лицемерия (я бы сказал, цинизма), пишет О. Хархордин в книге «Обличать и лицемерить: Генеалогия российской личности» (СПб.; М.: Изд-во Европейского ун-та; Летний сад, 2002): «Это полное слияние достигалось за счет приема „если бы“: актер не должен был верить в реальность изображаемого персонажа, а лишь демонстрировать в своем поведении все возможные следствия принятия собой новой роли, „как если бы“ эта роль и его собственная личность были тождественны. <…> Всегда на сцене, всегда в свете прожектора, советский человек пытался безукоризненно сыграть публичную роль, отведенную ему общим замыслом, причем некоторые актеры даже перевоплощались в новую личность, дабы сыграть эту роль наиболее правдиво» (355).]
. Собственно, последний «провал» Громова связан с тем, что, оказавшись на высоком посту в гостресте «Главрыба», он не сбегает с деньгами через несколько месяцев (как обычно делал), а начинает отстаивать правоту своих проектов и доказывать, что он действительно является тем, за кого себя выдает. При этом Громов
воспроизводит
тот «режим правды» (по выражению Фуко), на котором основана власть и который порождает показательные процессы, становящиеся регулярными начиная с 1928 года. Как отмечает Г. Алексопулос:
Наблюдатель на сталинских показательных процессах, слушая чудовищные обвинения, воспринимал их как невероятно преувеличенные и в то же время как возможные. Советские начальники, наверное, так же реагировали на спектакли Громова. Они могли одновременно относиться с глубокой подозрительностью к его преувеличенным самооправданиям и быть готовыми тем не менее принять их (789).