Страница 75 из 374
Алена Леденева, посвятившая этим феноменам ряд исследований
170
[См.: Ledeneva A. V. Russia’s Economy of Favours: Blat, Networking and Informal Exchange. Cambridge and London: Cambridge UP, 1998; Ledeneva A. Russia’s Puzzles and Paradoxes. London: UCL Press, 2024.]
, детально показывает, что блат и сопутствующие ему формы социальности не появляются в позднесоветский период, а проходят через всю советскую историю. Более того, само существование советской социоэкономической системы во многом
зависело
от этих внесистемных (и даже подрывных!) элементов. Делинквентность не только позволяла рядовым гражданам получать доступ к теоретически гарантированным, а фактически недоступным благам и продуктам, но и обеспечивала функционирование плановой экономики благодаря институту «толкачей» на предприятиях, «спецобслуживанию» в крупных магазинах, вездесущему блату и т. п. На этом основании вырастает цинический мир «теневой экономики» и рожденной ею «теневой», но более чем активной социальности, существовавшей под прикрытием (и при молчаливом благословении) официоза, никогда не скупившегося на филиппики против «блатмейстеров» и «махинаторов», но лишь изредка направлявшего на них жерло репрессий
171
[Помимо уже упомянутых работ А. Леденевой, о теневой экономике см. также: Grossman G. Subverted Sovereignty: Historic Role of the Soviet Underground // The Tu
. Оборачивая противоречия системы против нее самой, используя ее лазейки и пробелы, советский безвластный циник представлял собой субверсию и даже своего рода бунт против системы; однако именно его деятельность «
позволяла
системе функционировать и делала ее переносимой»
172
[Ledeneva A. V. Russia’s Economy of Favours. P. 3.]
.
Что же касается позднесоветского общества, то цинизм власти здесь следует из полного опустошения социалистической идеологии, служащей лишь прикрытием для интересов правящей партийной номенклатуры и конформистской элиты. И хотя книга Слотердайка была написана до коллапса партийной власти, его диагноз звучит довольно точно:
Мир распадается на два раздельно существующих измерения, сплошь и рядом приходится считаться с расколотой действительностью. Реальность начинается там, где кончается государство и его терминология; обычное понятие «ложь» больше не подходит к существующим в странах восточного блока состояниям незавершенной шизоидной диффузии реальности (376).
Татьяна Горичева – один из интеллектуальных лидеров ленинградского андеграунда и, вероятно, первый русский философ, прочитавший Слотердайка, – развила его мысли, поставив вопрос: «Каков же он сегодня, советский циник?» Ее ответ идет дальше слотердайковского – она считает, что советский циник, в отличие от западного, «вдвойне просвещен», поскольку с презрением относится и к официальной идеологии, и к диссидентам:
Он просвещен с точки зрения отрицания идеологии: нигде в мире, наверное, не найти большего презрения к марксизму, чем в Советском Союзе. У нас «дураков» нет. Советский циник просвещен потому, что уж никак не верит официальной идеологии. Он перепрыгнул этот ров давно и без труда. Но он «просвещен» еще более основательно: он не верит и диссидентам. Ведь именно диссиденты открыто критикуют советскую и всякую другую идеологию
173
[Горичева Т. Православие и постмодернизм. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1991. С. 40.]
.
Позднесоветский циник, подчеркивает Горичева, «сумел „подняться“ над диссидентами и считает их „дон кихотами“, выскочками или даже „бесноватыми“, в духе Петра Верховенского из „Бесов“»
174
[Там же. С. 41.]
. Такой цинизм делает конформизм неуязвимым: он «выше» идеологии и выше ее критики, он сверхпрагматичен и супергибок. В сущности, эти модификации
цинизма власти
и поддерживаемого ею этического режима, происходя в поздней советской культуре, оформляли рождение неолиберального субъекта, который выйдет на авансцену в постсоветский период (см. об этом главу 12).