Страница 62 из 374
[См., например: Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995; Halfin I. Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, MA; London: Harvard UP, 2003; Козлова Н. Советские люди. Сцены из истории. М.: Европа, 2005; Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary Under Stalin. Cambridge, MA; London: Harvard UP, 2006. Детальное обсуждение этого подхода см.: The Analysis of Subjectivization Practices in the Early Stalinist Society // Ab Imperio. 2002. № 3. P. 209–417.]
. Опираясь на дневники и автобиографии сталинской эпохи, эти исследователи показывали, как официальная советская риторика интернализировалась обыкновенными советскими людьми и вела к формированию новой субъектности – так что «новый советский человек» не был всего лишь идеологическим фантомом. Как пишет Хелльбек:
Индивид при таком понимании действует на манер центра обработки данных, где идеология распаковывается и персонализируется, в результате чего индивид преобразует себя в субъекта с ясными и значимыми биографическими характеристиками. В процессе активации индивида оживает и сама идеология
189
[Хелльбек Й. Повседневная идеология: жизнь при сталинизме // Неприкосновенный запас. № 4. 2010.]
.
Однако такой эффект возникает, если обращать внимание
только
на метаморфозы языков власти и идеологии. Если же пытаться восстановить дискурсивную «карту» личности, то картина получится более сложной. Так, например, Степан Филиппович Подлубный оставил многотомный дневник, который он вел с шестнадцати лет – с 1930 до 1991 года (дневник хранится в «Народном архиве») и который стал одним из важнейших источников для современных исследований советской субъективности
190
[См. о его дневниках: Козлова Н. Советские люди. С. 187–253; Hellbeck J. Revolution on My Mind. P. 165–221. Фрагменты из дневника Подлубного опубликованы по-английски в кн.: Intimacy and Terror: Soviet diaries of the 1930’s / Ed. by V. Garros, N. Korenevskaya, T. Lahusen, trans. by C. A. Flath. New York: New Press, 1995. P. 293–331.]
. Сын раскулаченного крестьянина, бежавший из ссылки в Москву, комсомолец, скрывающий свое «социальное происхождение», учащийся ФЗУ, а затем студент Московского мединститута, после разоблачения вынужденный бросить учебу; стоялец в тюремных очередях к арестованной матери и секретный агент ОГПУ/НКВД… Его жизнь, вопреки стараниям исследователей, невозможно вместить в рамки одной, даже эволюционирующей субъектности, перестраивающей себя в соответствии с советскими представлениями о личности. «Советский человек» – лишь одна из персон Подлубного. Рядом с ней, практически не пересекаясь, существует персона скрывающегося кулака – изгнанного из института, стоящего в тюремных очередях с передачами для арестованной матери. Есть и третья персона – опять-таки развивающаяся параллельным курсом с первыми двумя: секретного агента и информатора ОГПУ/НКВД. Налицо и четвертый сюжет субъектности: отношения Подлубного с женщинами – как правило, достаточно жестокие. Кажется, что он восполняет свою социальную ущемленность гендерным насилием. По точной характеристике историка О. Лейбовича:
Степан Подлубный не переделывает собственную идентичность, он производит процедуру ее умножения для разных надобностей, а если и трудится над собой, то только мастеря соответствующие социальные маски: передового комсомольца, трудяги-рабочего, бдительного негласного сотрудника органов
191
[Лейбович О. «Недурно бы получить сколько-нибудь премии…» Советский рабочий наедине с дневником (1941–1955) // Шаги. 2017. № 3 (1). С. 120.]
.
Самое поразительное в дневниках Подлубного – именно эти
параллельные
жизни и легкость, с которой советский субъект артистически, казалось бы, полностью забывая о других своих персонах, переходит из одной роли в другую, при этом бестрепетно «инструментализируя» людей (прежде всего женщин), чем полностью воспроизводит комплекс циника, по Слотердайку.
Анализируя дневник совершенно другого персонажа – уральского рабочего-аристократа, в отличие от Подлубного, чувствующего себя неуязвимым для репрессий, О. Лейбович тем не менее обнаруживает сходную структуру цинической личности:
Дмитриев принимает советский язык, хотя и сомневается время от времени в идеологических догматах, но не подвергает себя самокритике и не учится жить по-большевистски. Во всех ситуациях он пытается соблюсти собственный интерес, иной раз не замечая границ дозволенного, одобряемого и принятого.
Иначе говоря, в поведении А. И. Дмитриева
повседневность если с чем-то и сливается, то не с большевистской идеологией, а с культурой бедности, допускающей и даже одобряющей некоторые виды криминального поведения
192
[Там же. С. 127.]
.
Однако нужда и выживание также не всегда являются причиной для цинического двуличия. О том же рабочем-аристократе Дмитриеве О. Лейбович пишет:
Конечно, он плутовал. В его дневниках можно обнаружить множество записей о том, как он подделывал талоны на усиленное питание, правдами и неправдами добивался прикрепления к специальной столовой, обхаживал буфетчиц и подавальщиц, что-то выменивал, подворовывал и очень обижался, когда знакомый тракторист медлил с вывозом с территории завода припрятанного магнето, которое Дмитриев пообещал сельскому механизатору в обмен на хлеб
193
[Лейбович О. «Недурно бы получить сколько-нибудь премии…» С. 127.]
.
Дмитриев шел на эти дела явно не от голода
194
[Как пишет К. Хигнет, анализирующая причины так называемой социальной – то есть делинквентной – преступности в социалистических обществах: «в городах многие нелегальные операции стимулировались скорее „жадностью“, чем „нуждой“, или же желанием улучшить свою жизнь, нежели базовой борьбой за существование» (Hignet К. Op. cit. P. 107).]
. Такова была, если угодно, логика самореализации активного субъекта. Жижековский jouissance – мы обманываем государство, которое обманывает нас, и получаем удовольствие от нашего обмана, – безусловно, также играет свою, и очень значительную, роль в этом процессе.
Креативный потенциал цинизма
Обсуждая мемуары Марка Миллера, казанского еврея, ровесника революции, ветерана войны и рабочего, всеми силами избегавшего аффилиации с государством (казалось бы, классический «безвластный аутсайдер»), Илья Герасимов описывает социальный тип, сходный с Дмитриевым, хотя и биографически отличный: случай Миллера и подобных ему социальных субъектов выявляет возможность
автономной позиции