Страница 371 из 374
: разрушив старые механизмы, но не создав эффективных новых, она складывается как система тотального самозванства и трикстерства, оперирующая посредством спектаклей власти и спектаклей социализма (Ильф и Петров, Искандер);
– кризис правды, невозможность отличить массовые фантомы от реальности, возникновение прототипа гиперреальности симулякра без массмедиа (Ильф и Петров, Мюнхгаузены);
– постколониальная пародия и мимикрия имперской власти и субъектности, которые возникают
avant la lettre
, внутри позднеимперской советской культуры (Искандер);
– поиски разнообразных позиций «вненаходимости», создающих лазейки и «серые зоны» внутри социальной нормативности (соцреалистические трикстеры, Раневская, Чудаков);
– глубокий и последовательный кинический отказ от всех ценностей нормативного порядка, отказ, которому придается значение юродивого служения отсутствию Бога, не заслуживающего этического оправдания (Ерофеев);
– подрыв самых, казалось бы, незыблемых символических авторитетов (Синявский, Пригов).
Трудно поддающаяся четким определениям трикстерская модерность предполагает куда более глубокую, экзистенциальную и релятивизирующую трансформацию общества, чем допускалось советской культурой и идеологией, резонируя при этом с глобальным модернизмом в его наиболее радикальных проявлениях. Эти измерения модерности, их логики обжиты трикстерской иронией, оправданы трикстерскими невязками и закреплены жертвоприношением трикстера. Сам феномен иронического мессии, непротиворечиво, но конфликтно сплетающего сакральный и профанный (мошеннический, криминальный) нарративы, лучше всего иллюстрирует специфическую гибридность советского трикстера. Неслучайно в конечном счете трикстеры наиболее бесстрашно подрывают и сам мессианский дискурс – именно в этом состоит, на мой взгляд, роль Венички из «Москвы – Петушков» и Мамышева-Монро.
Вообще, советские трикстеры перформативно реализуют такой важнейший принцип модерности, как
плюрализм и гетерогенность —
центров, идеологий, форм власти и сценариев социального развития. Иронические мессии воплощают гетерогенность самим своим бытием, основанным на сочетании несовместимых элементов: оксюморонность и невязки, свойственные трикстерам, здесь приобретают исторический характер. Роль трикстеров состоит в подрыве
догматического монологизма,
свойственного советскому проекту модерности – с единым планом, диктаторским руководством, однопартийной системой и квазирелигиозной идеологией, указывающей на единый путь к единому для всех светлому будущему. Они воплощают сложность, противоречивость (оксюморонность), множественность субъектностей, символических порядков и «режимов правды». В репрезентации трикстера все эти аспекты модерности предстают не как «дефект», а как самодостаточная ценность. Их стратегия реализует широкий спектр «третьих путей», располагающихся между идеализмом и цинизмом, между сопротивлением и конформизмом. Тем самым трикстеры компенсируют отсутствие гибкости и минимизацию публичного поля, свойственные советской модерности; они восполняют функцию критики, строго ограниченную в советском проекте. Трикстерские нарративы, разумеется, не могли, да и не стремились решить конкретные социальные и политические проблемы, зато имели долговременный эффект, культивируя и питая критическое сознание (critical thinking) нескольких поколений советских читателей.
Рождающиеся из этой критики сценарии – а вернее, образы (художественные, а не рациональные) – модерности, создаваемые трикстерами, можно назвать субверсивными, поскольку они, как и трикстер, располагаются между полюсами конформизма и протеста. В более широком смысле взгляд на культуру сквозь трикстерскую «линзу» позволяет заново оценить культурную и социальную роль
комической субверсивности
. Субверсивность как эстетическая модальность отличается и от сатиры, и от протеста, оформляя различные гибриды с аффирмацией. Как писал Слотердайк более чем сорок лет назад:
Мы лишь изредка отдаем себе отчет, насколько огромным может быть фактор субверсивности в нашем обществе. Это целый теневой мир, полный насмешки и реализма на любой вкус, в нем находится место сопротивлению, эскапизму, махинациям и чувству выигрыша. Половина того, что мы принимаем за норму, состоит из микроскопических отклонений от норм. Это поле хитростей, маленьких трюков и черной морали почти так же не исследовано, как и, например, распространение коррупции
722
[Sloterdijk P. Critique of Cynical Reason / Transl. by M. Eldred. Foreword by A. Huyssen. Mi
.
Нельзя сказать, что эта область до сих пор остается полностью вне поля зрения исследователей советской культуры. Достаточно напомнить об исторических исследованиях Ш. Фитцпатрик и И. Герасимова, социологии А. Леденевой, антропологии культуры в работах С. Ушакина и А. Юрчака, постсоветской культурной аналитике Э. Боренстайна. Но область субверсивного в советской культуре настолько огромна, что работы хватит на несколько поколений и весь спектр гуманитарных и социальных наук.