Страница 361 из 374
По ходу сюжета Семен становится главным инструментом в операции ФСБ, в которой через специальную пломбу в зубе президента Буша имитирует голос Бога в его голове – и тем контролирует все его действия. Двойнические отношения шута с царем или Богом также восходят к трикстерской традиции. Причем если «шут и дурак —метаморфоза царя и бога, находящихся в преисподней, смерти…»
685
[Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. С. 311.]
, то Семен, имитируя Левитана, вещает «голосом загробного мира», который резко отличается от его повседневной речи. Пелевин усложняет ситуацию: его Левитан действительно чувствует себя медиатором Бога – иначе говоря, трикстером верховной власти, но при этом в полной мере остается «маленьким человеком», лишенным всякой власти. Здесь происходит интересное расщепление такой важной характеристикой трикстера, как нарративная власть. Именно ее Левитан лишен. Ему оставлен лишь голос, который насыщен властными обертонами, но практически отчужден от героя, так же, как и содержание его «посланий» Бушу.
Когда я слушал себя в записи, я не всегда даже понимал, о чем говорю – но каждый раз дивился таинственному могуществу своей речи. Она была бессвязной и туманной, а иногда и неверной грамматически. Но это только придавало ей силы – ибо Всевышнему пристало изъясняться знаками, знамениями и смутными пророчествами. Ему идет быть загадочным, и у меня это выходило неплохо.
И совсем забывал, что я сам – просто служебный соловей этой своры, боец НКВД, посаженный партией на высотный аэростат, с которого он увидел так много, что вряд ли проживет теперь слишком долгую жизнь.
Но владевший мной дух, подобно священному гироскопу, не дал потерять ориентацию в нахлынувшей на меня тьме. Я вовремя вспомнил, что говорить должен не я, а голос Левитана. И я как бы самоустранился, перестав стоять у него на пути.
Эта характеристика удивительно перекликается с приведенной выше (во Введении) философской логикой, которую Деррида связывает с Тотом, египетским богом-трикстером:
Отличаясь от своего иного, Тот в то же время ему подражает, делает себя его знаком и представителем, повинуется ему, с ним
сообразуется
, замещает его – при необходимости насильственно <…> Всегда занимая место, которое ему не принадлежит и которое также можно назвать местом покойника, он
не имеет места
, и у него нет имен собственных
686
[Деррида Ж. Диссеминация / Пер. Д. Кралечкина. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. С. 113.]
.
Другим и «покойником» для Семена на первый взгляд является голос Левитана, а затем даже Бога. Но несмотря на то что этот голос создается самим же Семеном, он полностью лишен агентности – или, в терминологии Деррида, собственного имени.
По сюжету новеллы оказывается, что еще во времена Сталина существовала комната, которую вождь специально построил для разговоров с Люцифером, не зная, что
чертом у Сталина работал специально натренированный МГБ человек, который промывал генералиссимусу мозги, готовя переход власти к Берии. Но Хрущев отравил Сталина чуть раньше, чем это планировал сделать Берия, и вся венецианская интрига рухнула.
И теперь Левитан выступает не только как голос Бога для Буша, но и как голос Сатаны для Путина (впрочем, прямо не названного). Если египетский бог-трикстер Тот в описании Деррида – это «бог-посланец… бог абсолютного перехода между терминами оппозиции»
687
[Там же.]
, то Семен Левитан осуществляет эту логику буквально, притом что он сам знает об обмане, стоящем за каждой из этих «метафизических» позиций, но это нисколько не подрывает его статус трикстера.
Безрадостность этого трикстера вырастает из парадокса: с одной стороны, это именно он, Семен Левитан, создает и голос Бога, и голос Дьявола, претворяя в убедительные иллюзии и свой голос, и впитанные им культурные знания. С другой стороны, он остается
никем
, пешкой в чужой игре, которой могут в любой момент пожертвовать. И если классический трикстер ассоциируется со свободой, как пишет Деррида: «
джокер
, свободное означающее, нейтральная карта, вносящая игру в игру»
688
[Там же.]
, то Семен, свободный в своем голосовом творчестве, остается решительно
несвободным
означающим, и его игра жестко ограничена границами власти, которая ему, конечно, не принадлежит. С. Хаги справедливо обращает внимание на фрагмент, в котором Семен ощущает, как превращается в примитивную машину, в арифмометр как свидетельство крайней степени его несвободы
689
[См.: Hagi S. Op. cit. P. 120–121.]
. В сущности, в этом и состоит цинизм современной властной конструкции: она
использует
свободную игру трикстера и одновременно
лишает
его самого свободы.
Все эти качества в полной мере присущи и герою-повествователю романа «S. N. U. F. F.» (2011) Дамилоле Карпову, диванному пилоту и производителю «новостей» из отсталой Уркаины, в которой живут «орки». Дамилола трудится для высокотехнологичной «демократуры» Биг-Биза, висящего в небе над землей и населенного «людьми», – прозрачная аллегория оппозиции России (или всего «второго мира») и Запада. Карпов – это еще один безрадостный трикстер, что подтверждается тем, что в конце концов он теряет и возлюбленную (хоть и роботизированную), которая сбегает от него на землю, и свою летающую кинокамеру – его главный «орган».
Но, как всякий трикстер, он совмещает в своем бытии резкие противоположности. Дамилола не только балансирует между двумя мирами, он сплавляет фикцию и достоверность в квазидокументальный snuff. Оператор live news, он понимает свою работу как создание реальности («Если говорить о моей работе, то я – создатель реальности»), которая, в свою очередь, является коктейлем из компьютерной анимации, вымысла и налета достоверности. К тому же, если летающая камера становится его, Дамилолы, продолжением и, более того, он воспринимает себя как мозг умной машины, то сам он без памяти влюблен в одушевленную секс-куклу, суру, по имени Кая.
Однако и Кая тоже в своем роде трикстер. Недаром она вызывает прямую ассоциацию с куклой наследника Тутти из романа-сказки Ю. Олеши «Три толстяка». У Олеши любимая кукла наследника была подменена девочкой-трикстером, что привело к победе революции. У Пелевина Кая, как отмечает С. Хаги,