Страница 360 из 374
В своей критике постмодернизма как основания трикстерской системы неолиберального капитализма писатель, кажется, слишком буквально понял тезис Ф. Джеймисона о том, что постмодернизм представляет собой культурную логику позднего капитализма (то есть неолиберализма). Пелевин приходит к эффекту, подобному субверсивной аффирмации, – чем более его метод укореняется в тропах и приемах постмодернизма, тем агрессивнее он оборачивается против постмодернистской философии. Почему так происходит? Возможно, потому что эффект субверсивной аффирмации заложен в позиции пелевинских протагонистов как трикстеров-при-власти, а Пелевин часто идентифицируется со своими героями. Не случайно повествование от первого лица – излюбленный прием его романов.
Или, возможно, Пелевин пытается сохранить постмодернистский язык, но освободить его от постмодернистской идеологии, переориентировав против постмодернистских ценностей? Не это ли переподчинение постмодернистской эстетики консервативной повестке и является движущей силой трансформаций культурно-политического дискурса в России 2010–2020‑х годов, о которой шла речь выше? Во всяком случае, после «Священной книги оборотня», то есть после 2003 года, именно консервативная повестка, и прежде всего антиглобализм (антиамериканизм), антифеминизм и гомофобия, становится важнейшей составляющей идеологии книг Пелевина. В свою очередь, эти трансформации прямо коррелируют с оформлением нового типа трикстера в его текстах.
Примерно со второй половины 2000‑х годов пелевинский трикстер-при-власти, оставаясь гиперконформистом, становится воплощением политического цинизма (часто в форме различных конспирологических нарративов). Иначе говоря, семантика трикстера как фигуры трансгрессивного и сверхперформативного сопротивления, еще присутствовавшая в «Священной книге оборотня», полностью инструментализируется «анонимной диктатурой» неолиберализма. (Квази)сопротивление и подрыв власти становятся частью самой власти. Об этом повороте Пелевин отчетливее всего написал в новелле «Зенитные кодексы Аль-Эфесби» (вошедшей в сборник «Ананасная вода для прекрасной дамы», 2011):
Принято считать, что власть опирается на штыки. Но опорой российской бюрократии сегодня является не столько спецназ, сколько политический постмодерн. Что это такое и чем он отличается от постмодерна в искусстве?
Представьте, что вы затюканный и измученный российский обыватель. Вы задаетесь вопросом, кто приводит в движение зубчатые колеса, на которые день за днем наматываются ваши кишки, и начинаете искать правду – до самого верха, до кабинета, где сидит самый главный кровосос. И вот вы входите в этот кабинет, но вместо кровососа видите нереально четкого пацана, который берет гитару и поет вам песню про «прогнило и остоебло» – такую, что у вас захватывает дыхание: сами вы даже сформулировать подобным образом не можете. А он поет вам еще одну, до того смелую, что вам становится страшно оставаться с ним в одной комнате.
И когда вы выходите из кабинета, идти вам ну совершенно некуда – и, главное, незачем. Ведь не будете же вы бить дубиной народного гнева по этой умной братской голове, которая в сто раз лучше вас знает, насколько все прогнило и остоебло. Да и горечь в этом сердце куда острее вашей… Теперь вожди бюрократии излучают дух свободы и энергетику протеста в сто раз качественней, чем это сделает любой из нас и все мы вместе. Корень подмены сегодня находится так глубоко, что некоторые даже готовы принять радикальный ислам – в надежде, что уж туда-то переодетая бюрократия не приползет воровать и гадить.
Наивные люди. Бюрократ освоил «коммунизм», освоил «свободу», он не только «ислам» освоит, но и любой древнемарсианский культ – потому что узурпировать власть с целью воровства можно в любой одежде и под любую песню.
Двойную иронию этому рассуждению придает то, что оно якобы взято из статьи Савелия Скоренкова, борца с американским империализмом, в котором угадываются некоторые черты Владислава Суркова – архитектора российской «суверенной демократии». Слотердайковский циник вооружается трикстерской гитарой, чтобы спеть песню «про „прогнило и остоебло“», чем убивает возможность протеста в зародыше и укрепляет власть, нацеленную исключительно на воровство, – вот квинтэссенция этого трехглавого монстра.
Политическая инструментализация трикстера придает новый смысл образу безрадостного трикстера, появившемуся еще в «Generation „П“». В новелле «Операция „Burning Bush“», включенной в тот же сборник 2011 года, что и «Зенитные кодексы Аль-Эфесби», таким трикстером становится Семен Левитан, не только однофамилец, но и имитатор глубокого голоса знаменитого советского диктора. Образ героя (он же повествователь) явно строится здесь на ассоциациях с бабелевскими персонажами, как, впрочем, и анекдотическим евреем-трикстером:
Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мама, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Я, можно сказать, и вырос внутри бородатого и не слишком смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «скильки коштуе цей фиш».
Поэтому когда маленький Семен говорит голосом Юрия Левитана, у окружающих, для которых «одесский язык» не является нормой, эти представления вызывают приступы неудержимого смеха.
Как видим, здесь вновь возникает мотив шута как «имеющего право говорить на непризнанных языках и злостно искажать языки признанные» (Бахтин). Если Вавилен Татарский перекомбинировал старые символы в язык постсоветского консюмеризма, то Семен Левитан превращает советский государственный язык, воплощенный голосом Юрия Левитана, в язык трикстерских манипуляций ФСБ и одновременно в язык Бога (или Сатаны).
Еще в детстве его приятель по пионерлагерю, впоследствии генерал ФСБ, так описывает Левитана-подростка:
Обладает умением говорить голосом загробного мира, отчего ночью делается страшно. Может не только напугать до усрачки, но и утешить и вдохновить. Таким образом, имеет уникальную способность, близкую к гипнозу. Способен выражаться красиво и заумно, так что кажешься себе некультурным дураком, но, когда забывается, начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Тогда гипноз пропадает.