Страница 359 из 374
гиперконформист, он же трикстер-при-власти, лишенный обычного трикстерского оптимизма. Безрадостным был Иван в «Курьере» Шахназарова, но там безрадостность указывала на обреченность героя-нонконформиста. А трикстер Пелевина не только конформист, но и, как правило, достигает высот власти, однако не делается от этого счастливее. Именно такой трикстер становится постоянным героем поздней прозы Пелевина. Да, власть сама ведет себя как трикстер – непрерывно обманывая и подсовывая фальшивки и подделки, которые тем не менее обеспечивают рост ее авторитета и символической силы. Но и рядовой трикстер, обманывая всех, тоже является жертвой обмана, порождаемого его же собственной системой власти-потребления:
…мы, копирайтеры, так поворачиваем реальность перед глазами target people, что свободу начинают символизировать то утюг, то прокладка с крылышками, то лимонад. За это нам и платят. Мы впариваем им это с экрана, а они потом впаривают это друг другу и нам, авторам, – это как радиоактивное заражение, когда уже не важно, кто именно взорвал бомбу.
Роман «Empire V» (2006) логически продолжает «Generation „П“», на что указывает не только структурное сходство названий, но и появление Татарского и других халдеев на балу у вампиров, которые, оказывается, стоят в мифологии Пелевина
над
халдеями. Метафора «власть языка» здесь буквализирована: каждый вампир служит «инструментом» бессмертного языка, на котором основаны его всезнание и могущество. В этом смысле пелевинские вампиры подобны трикстерам. Юный герой этого романа Роман (металитературное значение этого имени очевидно) проходит путь посвящения, сходный с путем Татарского, – он тоже обретает власть, хотя и не стремится к ней и не обладает никакими особыми достоинствами.
Развивая мотивы «Generation „П“», «Empire V» наделяет трикстерскими качествами саму систему (вампирской) власти. И дело не только в том, что верховной правительницей вампирской империи оказывается медуза с головой похабной и пьяной примадонны Иштар Борисовны; что все вампиры, благодаря магии языка, абсорбируют сущность друг друга; что они «начальники дискурса» и гиперперформативны в своем потреблении; что они постоянно пародийно присваивают различные сакральные традиции, создавая из них довольно смешные коктейли… Примечательно и сходство со «Священной книгой оборотня»: если А Хули питается эротической энергией, то вампиры живут на консюмеристской энергии – все вау-факторы соединяются для них в драгоценный «баблос» – квинтэссенцию сакрального (оно же профанное).
Но главным объектом сатиры – и, соответственно, сердцевиной трикстерской системы тотального обмана – здесь является постмодернистская культура, которую Пелевин обозначает как «гламур и дискурс, главные вампирические науки»: «Гламур и дискурс – это два главных искусства, в которых должен совершенствоваться вампир. Их сущностью является маскировка и контроль – и, как следствие, власть».
И хотя смысл этих понятий в лексиконе вампиров нарочито ускользает от определений, из контекста ясно, что речь идет об интеллектуально-абстрактном (дискурс) и массово-зрелищном (гламур) языках постмодернизма, который Пелевин понимает как идеологию неолиберализма. Действуя в разных социальных средах, они, по Пелевину, лишь изящно драпируют циническую эксплуатацию, осуществляемую «анонимной диктатурой» капитализма, консюмеризма и конформизма:
– Идеологией анонимной диктатуры является гламур.
Меня внезапно охватило какое-то мертвенное отупение.
– А что тогда является гламуром анонимной диктатуры?
– Рама, – недовольно сказал Бальдр, – мы же с этого начинали первый урок. Гламуром анонимной диктатуры является ее дискурс.
Не удивительно, что вампиры служат Пелевину метафорой современной политической элиты – эти «начальники дискурса и гламура» не только питаются энергией консюмеризма, но и «создают реальность силой своей мысли», которая, правда, часто следует за образцами, подсказанными массовой культурой (то есть «гламуром»). Прямая связь этих «наук» с трикстерством видна, например, по такому разъяснению:
– А как тогда сформулировать центральную идеологему гламура?
– Очень просто, – сказал Иегова. – Переодевание.
– Переодевание?
– Только понимать его надо широко. Переодевание включает переезд с Каширки на Рублевку и с Рублевки в Лондон, пересадку кожи с ягодиц на лицо, перемену пола и все такое прочее. Весь современный дискурс тоже сводится к переодеванию – или новой упаковке тех нескольких тем, которые разрешены для публичного обсуждения.
Поэтому мы говорим, что дискурс есть разновидность гламура, а гламур есть разновидность дискурса.
«Переодевание», о котором говорит Бальдр, соединяет в себе неолиберальный культ мобильности с мимикрией и гонкой за модой, и также представляет собой смесь гиперконформизма и причастности к власти. Вместе с тем налицо «переодевание» трикстерского оборотничества. «Дискурс и гламур» неолиберализма также понимаются Пелевиным как разновидность («переодевание») цинизма – отсюда упоминание о «пересадке кожи с ягодиц на лицо», что, возможно, отсылает к описанию прожженного циника и трикстера Цезаря Борджиа из «Тени» Шварца, ассоциативно связанного со сталинской диктатурой
684
[«Женщина. Он хочет нравиться всем на свете. Он раб моды. Вот, например, когда в моде было загорать, он загорел до того, что стал черен, как негр. А тут загар вдруг вышел из моды. И он решился на операцию. Кожу из-под трусов – это было единственное белое место на его теле – врачи пересадили ему на лицо. Учёный. Надеюсь, это не повредило ему? Женщина. Нет. Он только стал чрезвычайно бесстыден, и пощечину он теперь называет просто – шлепок». (Шварц Е. Клад и др. пьесы. Л.: Сов. писатель, 1982. С. 186).]
. Обличье диктатуры меняется, но ее принципы неизменны, утверждает Пелевин.