Страница 358 из 374
[Gorski B. Op. cit. P. 235.]
. Горски считает, что главный герой романа Вавилен Татарский не бросает поэзию ради рекламы и пиара, а, наоборот, создает их невиданный прежде гибрид – циничный и остроумный сплав поэзии и панэкономизма:
…[став копирайтером,] Татарский не порывает с литературой, а превращает рекламу в важнейший литературный жанр постсоциализма. Его рекламные слоганы действительно опираются на литературную традицию. Их функция состоит в том, чтобы осваивать новую [капиталистическую] реальность через остраняющие отсылки к богатой традиции русской лирической поэзии. В этом смысле лучшие слоганы Татарского могут быть восприняты как своего рода лирика – уцененная, циничная, коммерциализованная, но поэзия
680
[Ibid.]
.
И это, конечно, достижение, на которое способен только трикстер, – только ему доступны оксюмороны такого размаха и масштаба (притом ярко комические). Помимо Татарского, еще один персонаж этого романа может быть описан как трикстер – это Азадовский, президент корпорации, производящей все медийные симулякры, от рекламы продуктов до политиков, и в то же время верховный жрец тайной гильдии халдеев, корни которой уходят в древний Вавилон. Изображен Азадовский так:
Это был молодой еще человек, коренастый толстячок с зачесанными назад остатками рыжеватых волос и довольно располагающим лицом, который лежал на ковре в самой непринужденной позе. Он был труднозаметен из‑за своей одежды, почти сливавшейся по тону с ковром. На нем был пиджак типа «оргазм плебея» – не деловая униформа и даже не пижама, а нечто карнавально-запредельное, наряд, который надевают особо расчетливые бизнесмены, когда хотят вызвать у партнеров ощущение, будто дела у них идут настолько хорошо, что им уже не надо заботиться о бизнесе и даже самое чудаковатое поведение не в состоянии причинить им никакого ущерба. Яркий ретро-галстук с развратной обезьянкой на пальме выбивался из-под его пиджака и розовым языком расстилался по ковру.
Азадовский нарочито описан как шут, клоун, занимающий высокую позицию в новой медийно-политической иерархии. Этот типичный трикстер-при-власти, и все его поведение чрезмерно настолько, что вызывает эффект субверсивной аффирмации. В приведенном описании спектакулярность, трансгрессия (Азадовский при этом нюхает кокаин, специально рассыпанный по ковру), открытая комедийность и лиминальность сочетаются с постоянными метаморфозами героя, обеспеченными его безграничной медийной властью:
Татарского поразил не столько наряд молодого человека, сколько то, что его лицо было ему знакомо, причем очень хорошо, хотя он ни разу в жизни с ним не встречался. Он видел это лицо в сотне мелких телевизионных сюжетов и рекламных клипов, как правило на вторых ролях, но кто такой этот человек, он не знал. Последний раз это произошло прошлым вечером, когда Татарский, раздумывая о русской идее, рассеянно смотрел телевизор. Хозяин кабинета появился в рекламе каких-то таблеток – он был одет в белый халат и шапочку с красным крестом, а на его полное лицо были наклеены светлая бородка и усы, делавшие его похожим на доброго молодого Троцкого.
Однако трикстерский обман не связан в этом романе с
личностью
Азадовского, тот всего лишь функция политико-экономической системы, и его в этом качестве заменит Татарский. И не случайно, а потому что проявляет талант смешивать языки культуры с консюмеристскими вау-факторами – то есть обладает таким важным трикстерским качеством, как власть над языком. В сущности, именно язык реклам, совмещающих литературные цитаты и аллюзии с марками газировок, кофе и сигарет, язык, состоящий из каламбуров, основанных на столкновениях русского и английского, и есть тот новый язык, который, по Бахтину, создает шут
681
[O роли каламбуров и смешения языков в этом романе см.: Hagi S. Op. cit. P. 57–64.]
. Действительно, про Татарского можно сказать, что он – а точнее, все криэйторы имеют шутовское право «говорить на непризнанных языках и злостно искажать языки признанные»
682
[Бахтин M. M. Вопросы литературы и эстетики. С. 216.]
.
Начиная как циничный гиперконформист, Татарский поднимается до позиции верховного жреца тайного общества халдеев (очередной перифраз мессианской избранности), но не перестает при этом быть трикстером: он по-прежнему производит все ту же рекламу. В финале романа сканированное и растиражированное лицо Татарского как верховного жреца Гильдии халдеев и мистического мужа Иштар будет вклеиваться во все рекламные клипы, подобно лицу Азадовского до него. Шутовской обряд посвящения Татарского весь основан на оксюморонных сочетаниях: жрецы – могущественные мужчины, но их наряд состоит только из пушистых юбок; они вооружены золотой маской (безликость) и зеркалом (взгляд в глубину себя), они одновременно уподобляются птицам и пятилапой собачке на букву П; избранный богиней верховный жрец не знает и не должен знать, кому реально принадлежит власть…
Таким образом оформляется еще один важный аспект пелевинских трикстеров: в них модель трикстера-гиперконформиста плавно переходит в трикстера-при-власти, не утрачивая при этом качеств гиперконформизма, поскольку над любым правителем стоит еще один, более высокий и более невидимый уровень властной иерархии. Эта «матрешка» власти определяет развитие сюжета и в позднейших романах Пелевина, вплоть до книг 2020‑х – Transhumanism Inc. (2021), «КГБТ+» (2022), «Путешествие в Элевсин» (2023) и «Круть» (2024), в которых действие переносится в «банки», где хранятся обретшие бессмертие мозги элиты глобального мира будущего
683
[Подробно об идеологии и поэтике романов, объединенных «вселенной Transhumanism Inc.», см. мою статью: Липовецкий М. Ошибка Пелевина // Горби. № 19. 2025. 25 марта. С. 89–93.]
.
Этой картине мира соответствует
безрадостный