Страница 362 из 374
вся – поверхность, и вся – пастиш, и при этом она способна производить впечатление аутентичной, целеустремленной личности, больше никому в романе (по большей части) недоступное. При этом, как и А Хули, она является наиболее постмодернистским характером, чья
идентичность
может переключаться по желанию ее владельца
690
[Hagi S. Op. cit. P. 104.]
.
Кая одновременно и кукла, и Суок; и вещь, и свободная личность. Но из этого оксюморона в конечном счете складывается свободный выбор Каи, бегущей вместе с возлюбленным в Уркаину, где она по примеру Суок готовит революцию. Парадоксальным образом, говорит Пелевин, утопия свободы связана сегодня только с искусственным интеллектом. Понимание искусственного интеллекта как трикстера только намечено в романе «S. N. U. F. F.». Продолжение, которое этот мотив получает в поздних романах Пелевина («IPhuck 10», Transhumanism Inc., «Путешествие в Элевсин»), звучит менее оптимистично: трикстерская нейросеть в этих романах – источник гибкой, но непроницаемой системы тотальной несвободы, где гибкость допускает некоторые возможности свободной игры – но, главным образом, для самого AI.
Если в более ранних романах взгляд Пелевина был направлен на цинизм постсоветского общества и его властителей, то постепенно главным объектом его сатиры становится Запад как воплощение неолиберального режима трикстерской «анонимной диктатуры». Соответственно, Пелевин сосредоточивается на сатирической репрезентации западной либеральной идеологии – так называемого «вока», и в особенности феминизма и борьбы за права меньшинств – как худшей и самой радикальной формы порабощения. Развивая этот дискурс в сочинениях 2010–2020‑х годов, Пелевин во многом воспроизводит риторику и американских ультраправых («либеральный тоталитаризм»), и российского мейнстрима. В этом состоит важнейшее открытие Пелевина, которое только в 2020‑е годы стало явным. Он раньше многих осознал, что в противостоянии действительно либеральному Западу российский культурно-политический неотрадиционализм и западные ультра-правые являются союзниками и близнецами-братьями.
691
[Подробнее см.: Vinokour Maya. Victor Pelevin and the Aesthetics of Neoreaction // The Russian Review. 2023. Vol. 82. Issue 4. P. 631–648; Липовецкий М. Ошибка Пелевина // Горби. № 19. 2025. 25 марта. С. 88–93.]
.
Одним из первых образцов новой идеологической направленности прозы Пелевина как раз и становится «S. N. U. F. F.», представляющий собой лабораторно-чистый образец жанра «либерпанка». Как указывает Э. Боренстайн, ранние версии либерпанка можно найти у таких консервативных писателей, как Константин Крылов или Вячеслав Рыбаков, в конце 1990‑х годов, его развитием становится многотомный проект депутата Госдумы К. Рыкова «Этногенез». Существо этого жанра Боренстайн определяет так:
Либерпанк изображает дистопический мир (обычно близкое будущее), в котором идеалы либерализма восторжествовали, сформировав ригидное, репрессивное и бездушное общество, которому противостоят только немногие просвещенные личности
692
[Borenstein E. Plots against Russia: Conspiracy and Fantasy after Socialism. Ithaca: Cornell UP, 2019. P. 171, 172.]
.
К этому определению можно добавить, что либерпанк заимствует у киберпанка не только название, но и важные жанровые черты, в частности – власть в таком обществе принадлежит безличной компьютеризированной системе тотального надзора и контроля.
В «S. N. U. F. F.» черты либерпанка представлены прежде всего в репрезентации Биг-Биза – с его симулированными пейзажами, постоянным наблюдением, компьютерной цензурой и репрессивными сексуальными законами. Пелевин рисует отношения между «первым» и «вторым» миром в терминах колонизации: Биг-Биз удерживает Уркаину в состоянии колонии, видя в ней источник «сырой» реальности, необходимой для производства псевдоновостей и блокбастеров. Власть над миром принадлежит профессиональным трикстерам из Биг-Биза, творцам гиперреальности симулякров по Бодрийяру. Союз между трикстерским нарративом и либерпанком приводит к «геополитизации» трикстера. Теперь для Пелевина политика трикстерской «анонимной диктатуры» укоренена
исключительно
в западной массовой культуре, с одной стороны, и политкорректности («воке») – с другой. На примере Дамилолы, за которым последует вереница подобных персонажей, Пелевин демонстрирует гиперконформизм по отношению к внутренним репрессивным нормам политкорректности, на котором эта власть якобы основана. Так он переосмысляет единство трикстера-при-власти с трикстером-гиперконформистом.
***
Итак, со второй половины 2000‑х пелевинские трикстеры становятся воплощением цинизма (нередко в форме конспирологических нарративов) и служат критике неолиберализма и постмодернизма в культуре и идеологии. Однако этот критический дискурс расщеплен на два течения. С одной стороны, как мы видели, трикстер более не является символом трансгрессии и перформативного сопротивления, теперь он полностью инструментализирован «анонимной диктатурой». С другой стороны, Пелевин принимается конструировать
героических
трикстеров, использующих трикстерские методы в качестве орудия борьбы с трикстерским же режимом власти. Правда, почему-то все они аффилированы либо непосредственно с ФСБ, либо со сходными учреждениями. Даже трикстерская нейросеть в романах «IPhuck 10» (2017) и «Путешествие в Элевсин» (2023) носит имя Порфирий и ведет свое происхождение от полицейского Порфирия Петровича из «Преступления и наказания». Иначе говоря, пелевинские «героические трикстеры» все дальше уходят от лукавой лисы А Хули, но зато все ближе стоят к волку-оборотню Саше Серому.
Так, в «Искусстве легких касаний» (2019) ненавистная Пелевину политкорректность изображается как химера, ментальная инсталляция, построенная оккультными кибертрикстерами из спецотдела КГБ/ФСБ специально для подрыва Америки: