Страница 352 из 374
Леденева подчеркивает недопустимость противопоставления «системы» рыночной экономике – наоборот, говорит она, рынок в России держится на взаимодействии различных систем, которые являются его движущей силой. В этом смысле она совпадает с Тони Вудом, который предостерегает от того, чтобы видеть в постсоветском неолиберализме отклонение от западной «нормы» – наоборот, считает он, перед нами прямые последствия капиталистического развития:
Фундаментальной целью «имитационной демократии» было установление капитализма, и его форма задана желанием российских правителей сохранить первоначальный план [строительства современного капитализма] и защитить свои завоевания. Коротко говоря, капитализм доминировал в России на протяжении последних трех десятилетий, и то, что многие российские оппозиционеры понимают как симптомы его отсутствия, на самом деле является структурными характеристиками того капитализма, который был построен в России
643
[Wood T. Russia Without Putin: Money, Power and the Myth of the New Cold War. London; New York: Verso, 2018. P. 112.]
.
Вросшая в капитализм советская «системность» и опора на неформальные коррупционные сети создают почву, на которой возникает странный, но удивительно стабильный гибрид –
сплав советского цинизма и неолиберального капитализма
. И точкой соединения между этими феноменами становится именно концепт трикстера. Благодаря доминантной роли фигуры трикстера в советском культурном воображении, постсоветский неолиберализм не столько противостоит советскому наследию, сколько
переформатирует
его, во многом сохраняя преемственность и важнейшие культурные логики. Парадоксальным образом именно спаянность с советскими тропами и дискурсами трикстерства защищает российский неолиберализм от критики: для одних он оправдан тем, что преодолевает советское, для других – тем, что продолжает.
Не только система, поглотившая государство, но и авторитаризм, разрушающий демократические институты, становятся
радикальной российской формой неолиберального капитализма.
Венди Браун исследует современные трансформации неолиберализма, которые она видит в обществах с растущими «иллиберальными» тенденциями – от Венгрии до трамповской Америки. Она находит в них столкновение противоположных тенденций:
Эти новые силы [иллиберализм] сочетают традиционные элементы неолиберализма (поддержка капитала, а не трудящихся, атака на равенство, декларации свободы) с их кажущимися противоположностями (национализмом, принуждением к традиционной морали, популистским антиэлитизмом, требованием решать экономические и социальные проблемы силами государства). В них моральная праведность сочетается с почти торжествующим аморальным и нецивилизованным поведением.
Они поддерживают власть, демонстрируя при этом беспрецедентную социальную расторможенность и агрессию. Они яростно выступают против релятивизма, но также против науки и разума, отвергают утверждения, основанные на доказательствах, рациональную аргументацию, достоверность и ответственность. Они презирают политиков и политику, демонстрируя при этом свирепую волю к власти и политические амбиции
644
[Brown W. In the Ruins of Neoliberalism: The Rise of Antidemocratic Politics in the West. New York: Columbia UP, 2019. P. 2.]
.
Примечательно, что Россия не входит в круг стран, анализируемых в книге Браун. Понятно почему – в путинской России нет почти ничего, что связывало бы ее с «классическим» неолиберализмом: глобализация заменяется изоляционизмом, государство только усиливается, превратившись в экономическую монополию; свобода предпринимательства урезается. Однако все то, что ассоциируется с классическим неолиберализмом, присутствовало в России 1990‑х годов, а все то, что относится к «иллиберализму», набирало силу в XXI веке, достигнув апогея в 2020‑е годы.
Но именно В. Браун убедительно показывает, как иллиберализм является логичным продуктом – и даже этапом – в развитии неолиберализма. С одной стороны, она признает, что
народный энтузиазм в отношении автократических, националистических, а в некоторых случаях и неофашистских режимов, подпитываемый мифотворчеством и демагогией, так же радикально расходится с неолиберальными идеалами, как репрессивные государственные коммунистические режимы расходились с идеалами Маркса и других социалистических интеллектуалов, даже если в каждом случае деформированное растение выросло из почвы, удобренной этими идеями
645
[Ibid. P. 9.]
.
С другой стороны, вся книга Браун демонстрирует, что именно «неолиберальная рациональность подготовила почву для мобилизации и легитимации яростно антидемократических сил во втором десятилетии XXI века»
646
[Ibid. P. 7.]
. Неолиберализм, как следует из ее анализа, последовательно разрушает социальные институты, тем самым серьезно деформируя, а то и уничтожая демократию
647
[О неолиберализме как силе, разрушающей демократические институты, пишут и другие исследователи. См., например: Munck R. Neoliberalism and Politics, and the Politics of Neoliberalism // Neoliberalism: A Critical Reader / Ed. by A. Saad-Filho and D. Johnston. London: Pluto Press, 2005. P. 60–69.]
. Неолиберализм становится мотиватором для неотрадиционализма и консервативных тенденций в политике и культуре. Двигаясь за настроениями «потребителя», неолиберализм присваивает и повестку, связанную с ресентиментом и неприятием глобализации.
Таким образом, иллиберальные тенденции являются продуктом неолиберализма. Они, хоть и противоречат изначальным целям неолиберализма, не выходят за рамки того, что Браун называет «неолиберальной рациональностью», – в соответствии с ней «рыночные принципы становятся всеобщими и применяются не только государствами по отношению к государству, но воспроизводятся различными социальными институтами – в школах, на рабочих местах, больницах и т. п.»
648
[Brown W. In the Ruins of Neoliberalism. P. 20.]
. Браун следует за Фуко, который определил существо неолиберализма как «политику экономизации всего социального поля»
649
[Фуко М. Рождение биополитики: Цикл лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1978–1979 учебном году / Пер. А. В. Дьякова. СПб., 2010. С. 243.]
: