Страница 353 из 374
…анализ в терминах рыночной экономики, иначе говоря, в терминах предложения и спроса, служит схемой, которая может прилагаться к не-экономическим областям. Благодаря этой аналитической схеме, этой сетке интеллигибельности, можно выявить в не-экономических процессах, отношениях, поведении определенные интеллигибельные отношения, которые таковыми не являются – что-то вроде экономистского анализа не-экономического. Неолибералы проделывают это в целом ряде областей
650
[Там же.]
.
Размывание границы между законным и незаконным – то есть универсальность коррупции – также прямо вытекает из распространения экономических принципов на неэкономические сферы.
Общество нисколько не нуждается в том, чтобы повиноваться всеохватной дисциплинарной системе. Общество платит определенную цену за беззаконие, и оно оказалось бы очень дурным, если бы пожелало бесконечно снижать эту цену беззакония
651
[Там же.]
.
Таким образом, устойчивость системы, укорененной в советском укладе, о которой пишет Леденева, во многом предопределяется неолиберальной рациональностью – система наиболее эффективна в экономическом смысле, и поэтому она изоморфна неолиберализму с его панэкономизмом.
Именно подавление иных ценностей (например, демократии или свободы) в пользу экономических приоритетов составляет существо социального контракта, определившего десятилетия постсоветской «стабильности»: невмешательство бизнеса и населения в политику обеспечивается ростом экономического благосостояния
652
[См. об этом контракте: Gelman V. Authoritarian Modernization in Russia: Ideas, Institutions, and Policies. New York: Routledge, 2017. P. 71–98.]
. Таким образом происходит трансформация унаследованной от советской эпохи идеологии прогресса во вполне осязаемый
продукт:
прогресс – это новый айфон у меня в кармане, или отдых на Бали, или «тойота» в личном гараже.
Как известно, цинизм играет фундаментальную роль в неолиберализме. Ф. Джеймисон, кивая в сторону Слотердайка, еще в 1994 году, в период становления неолиберализма, обнаруживал «универсальный триумф того, что Слотердайк назвал „циническим разумом“, в вездесущем консюмеризме постмодерного сегодня»
653
[Jameson F. Postmodernism and the Market // Mapping Ideology / Ed. by S. Žižek. London: Verso, 1994. P. 291.]
. В. Браун подчеркивает, что «неолиберализм интенсифицирует нигилизм, фатализм и горечь ресентимента, уже присутствующие в модерной культуре»
654
[Brown W. In the Ruins of Neoliberalism. P. 16.]
. В постсоветском обществе все эти факторы умножаются друг на друга.
В марте 2015 года известный российский социолог Лев Гудков
655
[Лев Гудков внесен Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.]
выступил с докладом (вскоре опубликованным в виде статьи), в котором определил цинизм как доминанту постсоветской публичной сферы и как важнейшее основание для идеологии насилия. Наследуя советскому цинизму (как со стороны власти, так и со стороны масс), постсоветский цинизм, считает Гудков, «превращается в предмет рафинированной эстетической игры с границами нормы, а способность к нему ценится…»
656
[Гудков Л. Д.* От двоемыслия к цинизму: Общественная цена стратегии понижающей адаптации (По материалам исследований Института Левады) // Интеллектуальная тревога. Проблема лжи и цинизма в политике / Под ред. В. П. Макаренко. Ростов-н/Д.: Южный Федеральный ун-т, 2015. С. 139. * Лев Гудков внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.]
Среди причин массового постсоветского цинизма доминируют разочарование в реформах (ресентимент) и инерция «понижающей адаптации» как способа выживания, сложившегося в советское время. Говоря о «цинизме верхов», Гудков* обращает внимание на механизмы «негативной селекции кадров»
657
[Там же. С. 143.]
. Мы бы добавили сюда сохранение, в несколько трансформированном виде, описанных Аленой Леденевой систем неформальной власти (кланы, банды, вертикальные и горизонтальные патрон-клиентские отношения), проникающих в официальные институты и часто подчиняющих их себе.
Меняется и социальная функция цинизма:
он превращается в средство социальной борьбы, разрушения ценностных порядков противной стороны и одновременно [становится] актом самоутверждения, претензией на превосходство циника над теми, кто оказывается объектом цинического отношения
658
[Там же. С. 139.]
.
По логике ученого, доминируя в публичной сфере и в поведении власти, цинизм неизбежно ведет к стагнации —«к такой степени интоксикации общества, что с течением времени лишает его способности реагировать на разложение»
659
[Там же. С. 143–144.]
. Другим эффектом цинизма является укрепление культуры насилия и усиление дискурсов, «утверждающих культ силы и необходимость социальной мобилизации (великая держава, национализм, милитаризм, пафос героизма и коллективного самопожертвования)…»
660
[Там же. С. 155.]
С сегодняшней перспективы нетрудно убедиться в точности диагноза, поставленного ученым.
На круглом столе, обсуждавшем, почему постсоветское общество, от власти до интеллектуалов, с презрением относится к диссидентам 1960–1970‑х и их наследию, Станислав Львовский высказал мысль о том, что именно цинизм стал заместителем метанарративов советской эпохи:
…в современной России такой большой нарратив (и большой враг) некоторым образом присутствует. Другое дело, что он иначе выглядит, чем социализм или коммунизм, чем большие нарративы предыдущего этапа, – но он есть. Этот большой нарратив называется, если выбирать самое простое и близко лежащее слово, цинизмом. Он носит массовый характер, но не направляется, как прежние идеологии, из единого центра. Однако он означает такое состояние общества, при котором любая искренняя деятельность <…> подвергается сомнению; любая искренность, любое утверждение о том, что некто делает нечто по убеждениям, тоже подвергается сомнению. Общий консенсус, частью которого является консенсус относительно диссидентского движения 70‑х годов, состоит в том, что никакого искреннего политического или искреннего общественного поступка или высказывания просто не может существовать. Либо пиар, либо это проплачено вашингтонским обкомом, либо человек просто полный идиот. Не может быть ситуации, при которой кто-то идет в политику – или не в политику, а в правозащитное/гражданское движение – по моральной причине <…>
661