Страница 336 из 374
Двойную иронию этому рассуждению придает то, что оно якобы взято из статьи Савелия Скоренкова, борца с американским империализмом, в котором угадываются некоторые черты Владислава Суркова – архитектора российской «суверенной демократии». Слотердайковский циник вооружается трикстерской гитарой, чтобы спеть песню «про „прогнило и остоебло“», чем убивает возможность протеста в зародыше и укрепляет власть, нацеленную исключительно на воровство, – вот квинтэссенция этого трехглавого монстра.
Политическая инструментализация трикстера придает новый смысл образу безрадостного трикстера, появившемуся еще в «Generation „П“». В новелле «Операция „Burning Bush“», включенной в тот же сборник 2011 года, что и «Зенитные кодексы Аль-Эфесби», таким трикстером становится Семен Левитан, не только однофамилец, но и имитатор глубокого голоса знаменитого советского диктора. Образ героя (он же повествователь) явно строится здесь на ассоциациях с бабелевскими персонажами, как, впрочем, и анекдотическим евреем-трикстером:
Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мама, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Я, можно сказать, и вырос внутри бородатого и не слишком смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «скильки коштуе цей фиш».
Поэтому когда маленький Семен говорит голосом Юрия Левитана, у окружающих, для которых «одесский язык» не является нормой, эти представления вызывают приступы неудержимого смеха.
Как видим, здесь вновь возникает мотив шута как «имеющего право говорить на непризнанных языках и злостно искажать языки признанные» (Бахтин). Если Вавилен Татарский перекомбинировал старые символы в язык постсоветского консюмеризма, то Семен Левитан превращает советский государственный язык, воплощенный голосом Юрия Левитана, в язык трикстерских манипуляций ФСБ и одновременно в язык Бога (или Сатаны).
Еще в детстве его приятель по пионерлагерю, впоследствии генерал ФСБ, так описывает Левитана-подростка:
Обладает умением говорить голосом загробного мира, отчего ночью делается страшно. Может не только напугать до усрачки, но и утешить и вдохновить. Таким образом, имеет уникальную способность, близкую к гипнозу. Способен выражаться красиво и заумно, так что кажешься себе некультурным дураком, но, когда забывается, начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Тогда гипноз пропадает.
По ходу сюжета Семен становится главным инструментом в операции ФСБ, в которой через специальную пломбу в зубе президента Буша имитирует голос Бога в его голове – и тем контролирует все его действия. Двойнические отношения шута с царем или Богом также восходят к трикстерской традиции. Причем если «шут и дурак —метаморфоза царя и бога, находящихся в преисподней, смерти…»
685
[Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. С. 311.]
, то Семен, имитируя Левитана, вещает «голосом загробного мира», который резко отличается от его повседневной речи. Пелевин усложняет ситуацию: его Левитан действительно чувствует себя медиатором Бога – иначе говоря, трикстером верховной власти, но при этом в полной мере остается «маленьким человеком», лишенным всякой власти. Здесь происходит интересное расщепление такой важной характеристикой трикстера, как нарративная власть. Именно ее Левитан лишен. Ему оставлен лишь голос, который насыщен властными обертонами, но практически отчужден от героя, так же, как и содержание его «посланий» Бушу.
Когда я слушал себя в записи, я не всегда даже понимал, о чем говорю – но каждый раз дивился таинственному могуществу своей речи. Она была бессвязной и туманной, а иногда и неверной грамматически. Но это только придавало ей силы – ибо Всевышнему пристало изъясняться знаками, знамениями и смутными пророчествами. Ему идет быть загадочным, и у меня это выходило неплохо.
И совсем забывал, что я сам – просто служебный соловей этой своры, боец НКВД, посаженный партией на высотный аэростат, с которого он увидел так много, что вряд ли проживет теперь слишком долгую жизнь.
Но владевший мной дух, подобно священному гироскопу, не дал потерять ориентацию в нахлынувшей на меня тьме. Я вовремя вспомнил, что говорить должен не я, а голос Левитана. И я как бы самоустранился, перестав стоять у него на пути.
Эта характеристика удивительно перекликается с приведенной выше (во Введении) философской логикой, которую Деррида связывает с Тотом, египетским богом-трикстером:
Отличаясь от своего иного, Тот в то же время ему подражает, делает себя его знаком и представителем, повинуется ему, с ним
сообразуется
, замещает его – при необходимости насильственно <…> Всегда занимая место, которое ему не принадлежит и которое также можно назвать местом покойника, он
не имеет места
, и у него нет имен собственных
686
[Деррида Ж. Диссеминация / Пер. Д. Кралечкина. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. С. 113.]
.
Другим и «покойником» для Семена на первый взгляд является голос Левитана, а затем даже Бога. Но несмотря на то что этот голос создается самим же Семеном, он полностью лишен агентности – или, в терминологии Деррида, собственного имени.
По сюжету новеллы оказывается, что еще во времена Сталина существовала комната, которую вождь специально построил для разговоров с Люцифером, не зная, что
чертом у Сталина работал специально натренированный МГБ человек, который промывал генералиссимусу мозги, готовя переход власти к Берии. Но Хрущев отравил Сталина чуть раньше, чем это планировал сделать Берия, и вся венецианская интрига рухнула.
И теперь Левитан выступает не только как голос Бога для Буша, но и как голос Сатаны для Путина (впрочем, прямо не названного). Если египетский бог-трикстер Тот в описании Деррида – это «бог-посланец… бог абсолютного перехода между терминами оппозиции»
687
[Там же.]
, то Семен Левитан осуществляет эту логику буквально, притом что он сам знает об обмане, стоящем за каждой из этих «метафизических» позиций, но это нисколько не подрывает его статус трикстера.
Безрадостность этого трикстера вырастает из парадокса: с одной стороны, это именно он, Семен Левитан, создает и голос Бога, и голос Дьявола, претворяя в убедительные иллюзии и свой голос, и впитанные им культурные знания. С другой стороны, он остается
никем