Страница 335 из 374
Не удивительно, что вампиры служат Пелевину метафорой современной политической элиты – эти «начальники дискурса и гламура» не только питаются энергией консюмеризма, но и «создают реальность силой своей мысли», которая, правда, часто следует за образцами, подсказанными массовой культурой (то есть «гламуром»). Прямая связь этих «наук» с трикстерством видна, например, по такому разъяснению:
– А как тогда сформулировать центральную идеологему гламура?
– Очень просто, – сказал Иегова. – Переодевание.
– Переодевание?
– Только понимать его надо широко. Переодевание включает переезд с Каширки на Рублевку и с Рублевки в Лондон, пересадку кожи с ягодиц на лицо, перемену пола и все такое прочее. Весь современный дискурс тоже сводится к переодеванию – или новой упаковке тех нескольких тем, которые разрешены для публичного обсуждения.
Поэтому мы говорим, что дискурс есть разновидность гламура, а гламур есть разновидность дискурса.
«Переодевание», о котором говорит Бальдр, соединяет в себе неолиберальный культ мобильности с мимикрией и гонкой за модой, и также представляет собой смесь гиперконформизма и причастности к власти. Вместе с тем налицо «переодевание» трикстерского оборотничества. «Дискурс и гламур» неолиберализма также понимаются Пелевиным как разновидность («переодевание») цинизма – отсюда упоминание о «пересадке кожи с ягодиц на лицо», что, возможно, отсылает к описанию прожженного циника и трикстера Цезаря Борджиа из «Тени» Шварца, ассоциативно связанного со сталинской диктатурой
684
[«Женщина. Он хочет нравиться всем на свете. Он раб моды. Вот, например, когда в моде было загорать, он загорел до того, что стал черен, как негр. А тут загар вдруг вышел из моды. И он решился на операцию. Кожу из-под трусов – это было единственное белое место на его теле – врачи пересадили ему на лицо. Учёный. Надеюсь, это не повредило ему? Женщина. Нет. Он только стал чрезвычайно бесстыден, и пощечину он теперь называет просто – шлепок». (Шварц Е. Клад и др. пьесы. Л.: Сов. писатель, 1982. С. 186).]
. Обличье диктатуры меняется, но ее принципы неизменны, утверждает Пелевин.
В своей критике постмодернизма как основания трикстерской системы неолиберального капитализма писатель, кажется, слишком буквально понял тезис Ф. Джеймисона о том, что постмодернизм представляет собой культурную логику позднего капитализма (то есть неолиберализма). Пелевин приходит к эффекту, подобному субверсивной аффирмации, – чем более его метод укореняется в тропах и приемах постмодернизма, тем агрессивнее он оборачивается против постмодернистской философии. Почему так происходит? Возможно, потому что эффект субверсивной аффирмации заложен в позиции пелевинских протагонистов как трикстеров-при-власти, а Пелевин часто идентифицируется со своими героями. Не случайно повествование от первого лица – излюбленный прием его романов.
Или, возможно, Пелевин пытается сохранить постмодернистский язык, но освободить его от постмодернистской идеологии, переориентировав против постмодернистских ценностей? Не это ли переподчинение постмодернистской эстетики консервативной повестке и является движущей силой трансформаций культурно-политического дискурса в России 2010–2020‑х годов, о которой шла речь выше? Во всяком случае, после «Священной книги оборотня», то есть после 2003 года, именно консервативная повестка, и прежде всего антиглобализм (антиамериканизм), антифеминизм и гомофобия, становится важнейшей составляющей идеологии книг Пелевина. В свою очередь, эти трансформации прямо коррелируют с оформлением нового типа трикстера в его текстах.
Примерно со второй половины 2000‑х годов пелевинский трикстер-при-власти, оставаясь гиперконформистом, становится воплощением политического цинизма (часто в форме различных конспирологических нарративов). Иначе говоря, семантика трикстера как фигуры трансгрессивного и сверхперформативного сопротивления, еще присутствовавшая в «Священной книге оборотня», полностью инструментализируется «анонимной диктатурой» неолиберализма. (Квази)сопротивление и подрыв власти становятся частью самой власти. Об этом повороте Пелевин отчетливее всего написал в новелле «Зенитные кодексы Аль-Эфесби» (вошедшей в сборник «Ананасная вода для прекрасной дамы», 2011):
Принято считать, что власть опирается на штыки. Но опорой российской бюрократии сегодня является не столько спецназ, сколько политический постмодерн. Что это такое и чем он отличается от постмодерна в искусстве?
Представьте, что вы затюканный и измученный российский обыватель. Вы задаетесь вопросом, кто приводит в движение зубчатые колеса, на которые день за днем наматываются ваши кишки, и начинаете искать правду – до самого верха, до кабинета, где сидит самый главный кровосос. И вот вы входите в этот кабинет, но вместо кровососа видите нереально четкого пацана, который берет гитару и поет вам песню про «прогнило и остоебло» – такую, что у вас захватывает дыхание: сами вы даже сформулировать подобным образом не можете. А он поет вам еще одну, до того смелую, что вам становится страшно оставаться с ним в одной комнате.
И когда вы выходите из кабинета, идти вам ну совершенно некуда – и, главное, незачем. Ведь не будете же вы бить дубиной народного гнева по этой умной братской голове, которая в сто раз лучше вас знает, насколько все прогнило и остоебло. Да и горечь в этом сердце куда острее вашей… Теперь вожди бюрократии излучают дух свободы и энергетику протеста в сто раз качественней, чем это сделает любой из нас и все мы вместе. Корень подмены сегодня находится так глубоко, что некоторые даже готовы принять радикальный ислам – в надежде, что уж туда-то переодетая бюрократия не приползет воровать и гадить.
Наивные люди. Бюрократ освоил «коммунизм», освоил «свободу», он не только «ислам» освоит, но и любой древнемарсианский культ – потому что узурпировать власть с целью воровства можно в любой одежде и под любую песню.