Страница 330 из 374
…в современной России такой большой нарратив (и большой враг) некоторым образом присутствует. Другое дело, что он иначе выглядит, чем социализм или коммунизм, чем большие нарративы предыдущего этапа, – но он есть. Этот большой нарратив называется, если выбирать самое простое и близко лежащее слово, цинизмом. Он носит массовый характер, но не направляется, как прежние идеологии, из единого центра. Однако он означает такое состояние общества, при котором любая искренняя деятельность <…> подвергается сомнению; любая искренность, любое утверждение о том, что некто делает нечто по убеждениям, тоже подвергается сомнению. Общий консенсус, частью которого является консенсус относительно диссидентского движения 70‑х годов, состоит в том, что никакого искреннего политического или искреннего общественного поступка или высказывания просто не может существовать. Либо пиар, либо это проплачено вашингтонским обкомом, либо человек просто полный идиот. Не может быть ситуации, при которой кто-то идет в политику – или не в политику, а в правозащитное/гражданское движение – по моральной причине <…>
661
[Диссиденты: подделка памяти? // Colta. 2011. 15 июля.]
.
А Илья Калинин объясняет поражение протестного движения 2011–2012 годов тем, что и власть, и «креаклы» использовали один и тот же язык, основанный на стебе – ироническом снижении и обесценивании любого дискурса, в том числе и собственного:
Ирония и стеб, ставшие базовыми риторическими стратегиями протестного и провластного дискурсов, позволяли выстроить четкую границу между «своими» и «чужими», которая проходила не столько между политическими противниками, сколько между обеими активными сторонами конфликта и теми, кто заранее предполагался (причем опять же – обеими сторонами) в качестве его пассивного наблюдателя <…> цинизм <…> оказывается языком, стилистически значительно более понятным и приемлемым для многих участников и лидеров протестного движения, чем «тупое косноязычие быдла», не способного к продвинутым языковым играм цинического разума
662
[Калинин И. О том, как некультурное государство обыграло культурную оппозицию на ее же поле, или Почему «две России» меньше, чем «единая Россия» // Неприкосновенный запас. 2017. № 6. С. 261–282.]
.
Это рассуждение не бесспорно, поскольку протесты материально обеспеченных горожан не вписывались в ту циническую логику, о которой говорит Львовский и которая представляется мне точной. Не согласуются они и с неолиберальным панэкономизмом. Однако несомненна общность языка протеста с языком власти: основанный на стебе, в прошлом являвшемся формой критического дискурса, этот язык в 2000–2010‑е превратился в политический мейнстрим. По наблюдению философа Сергея Прозорова:
Стеб, пожалуй, стал истинной идеологией посткоммунистической России. Его функция заключается в том, чтобы сделать смешным все, включая правящий режим, а также все случаи сопротивления и инакомыслия, которые приемлемы лишь постольку, поскольку ни один из них в конечном счете не является «настоящим»… Лозунг режима можно позаимствовать у Джокера из фильма «Темный рыцарь» в исполнении Хита Леджера: «Зачем же так серьезно?»
663
[Prozorov S. Pussy Riot and the Politics of Profanation: Parody, Performativity, Veridiction // Political Studies. 2014. 62: 4. P. 774.]
Эта общность языка объясняет, почему поражение революции «креаклов» приводит к тому, что цинизм власти и цинизм безвластных складываются к 2020‑м годам в
цинический консенсус
, который становится главной российской «скрепой».
Этот консенсус, в свою очередь, трансформирует и сам цинизм. По точному наблюдению Ильи Кукулина, он становится
мессианским
– в том смысле, что с цинизмом теперь связано возрождение мессианских представлений о роли России в мировой истории:
…дискредитация моральных и идеалистических мотиваций преподносится как защита уникальной исторической миссии России, призванной восстановить универсалистские моральные ценности, забытые «Западом». Эта комбинация может быть определена как
мессианский цинизм
664
[Kukulin I. Cultural Shifts in Russia since 2010: Messianic Cynicism and Paradigms of Artistic Resistance // Russian Literature. 2018. Vol. 96–98. P. 231.]
.
Источники постсоветского цинического мессианизма разнообразны – это и постсоветский ресентимент, и ностальгия по советскому величию, и неолиберальный аморализм. Цинизм понимается и властью, и «народом» как единственная, полная и «честная» правда о жизни, которую Россия несет миру, погрязшему в лицемерии и лжи.
Как и раньше, постсоветский трикстер остается эстетической манифестацией цинизма. Но если «мессианский цинизм» воплощает неолиберальный поворот к иллиберализму, то, значит, и трикстер становится проводником иллиберальной идеологии. Проводником или критиком? Или и тем и другим одновременно? Ведь трикстерам 1920–1930‑х, как мы не раз убеждались, удавалось и критиковать советскую модерность с ее мессианизмом, и предлагать свои альтернативы.
Исследователи неолиберализма отмечают: когда консюмеризм становится главной формой выражения субъектности, трансформируется сама структура субъекта:
Весь процесс потребления – от первоначальной идеи до продажи, через рекламу, маркетинг и создание моды – фрагментирует личность и делает ее более подвижной (liquid), поскольку потребление постоянно революционизируется
665
[Munck R. Neoliberalism and Politics, and the Politics of Neoliberalism. P. 66.]
.
Фрагментация субъекта приобретает особую остроту и специфику в постсоветском обществе. Сосуществование разных типов социальной организации и, соответственно, несогласованных логик социальной идентификации приводит к тому, что «миллионы россиян оказались заняты в множестве социальных ролей одновременно»
666
[Wood Tony. Op. cit. P. 75.]
. Трикстерская гиперперформативность наиболее адекватно соответствует этому состоянию субъекта. Более того, сама жизнь в стране расслоилась на множество не согласующихся друг с другом фрагментов, со своими укладами, стилями, темпоральностью и т. п. Трикстер как медиатор между советским и неолиберальным опытом естественно вписывается в двойственную структуру постсоветского капитализма 1990‑х, в котором сосуществовали новые, сугубо капиталистические социальные формы и руинированные, но еще функционирующие остатки социалистической структуры. Этот параллелизм, считает Тони Вуд, «эффективно сглаживал переход к капитализму в большей степени, чем блокировал его»
667
[Ibid. P. 58.]