Страница 329 из 374
[Фуко М. Рождение биополитики: Цикл лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1978–1979 учебном году / Пер. А. В. Дьякова. СПб., 2010. С. 243.]
:
…анализ в терминах рыночной экономики, иначе говоря, в терминах предложения и спроса, служит схемой, которая может прилагаться к не-экономическим областям. Благодаря этой аналитической схеме, этой сетке интеллигибельности, можно выявить в не-экономических процессах, отношениях, поведении определенные интеллигибельные отношения, которые таковыми не являются – что-то вроде экономистского анализа не-экономического. Неолибералы проделывают это в целом ряде областей
650
[Там же.]
.
Размывание границы между законным и незаконным – то есть универсальность коррупции – также прямо вытекает из распространения экономических принципов на неэкономические сферы.
Общество нисколько не нуждается в том, чтобы повиноваться всеохватной дисциплинарной системе. Общество платит определенную цену за беззаконие, и оно оказалось бы очень дурным, если бы пожелало бесконечно снижать эту цену беззакония
651
[Там же.]
.
Таким образом, устойчивость системы, укорененной в советском укладе, о которой пишет Леденева, во многом предопределяется неолиберальной рациональностью – система наиболее эффективна в экономическом смысле, и поэтому она изоморфна неолиберализму с его панэкономизмом.
Именно подавление иных ценностей (например, демократии или свободы) в пользу экономических приоритетов составляет существо социального контракта, определившего десятилетия постсоветской «стабильности»: невмешательство бизнеса и населения в политику обеспечивается ростом экономического благосостояния
652
[См. об этом контракте: Gelman V. Authoritarian Modernization in Russia: Ideas, Institutions, and Policies. New York: Routledge, 2017. P. 71–98.]
. Таким образом происходит трансформация унаследованной от советской эпохи идеологии прогресса во вполне осязаемый
продукт:
прогресс – это новый айфон у меня в кармане, или отдых на Бали, или «тойота» в личном гараже.
Как известно, цинизм играет фундаментальную роль в неолиберализме. Ф. Джеймисон, кивая в сторону Слотердайка, еще в 1994 году, в период становления неолиберализма, обнаруживал «универсальный триумф того, что Слотердайк назвал „циническим разумом“, в вездесущем консюмеризме постмодерного сегодня»
653
[Jameson F. Postmodernism and the Market // Mapping Ideology / Ed. by S. Žižek. London: Verso, 1994. P. 291.]
. В. Браун подчеркивает, что «неолиберализм интенсифицирует нигилизм, фатализм и горечь ресентимента, уже присутствующие в модерной культуре»
654
[Brown W. In the Ruins of Neoliberalism. P. 16.]
. В постсоветском обществе все эти факторы умножаются друг на друга.
В марте 2015 года известный российский социолог Лев Гудков
655
[Лев Гудков внесен Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.]
выступил с докладом (вскоре опубликованным в виде статьи), в котором определил цинизм как доминанту постсоветской публичной сферы и как важнейшее основание для идеологии насилия. Наследуя советскому цинизму (как со стороны власти, так и со стороны масс), постсоветский цинизм, считает Гудков, «превращается в предмет рафинированной эстетической игры с границами нормы, а способность к нему ценится…»
656
[Гудков Л. Д.* От двоемыслия к цинизму: Общественная цена стратегии понижающей адаптации (По материалам исследований Института Левады) // Интеллектуальная тревога. Проблема лжи и цинизма в политике / Под ред. В. П. Макаренко. Ростов-н/Д.: Южный Федеральный ун-т, 2015. С. 139. * Лев Гудков внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.]
Среди причин массового постсоветского цинизма доминируют разочарование в реформах (ресентимент) и инерция «понижающей адаптации» как способа выживания, сложившегося в советское время. Говоря о «цинизме верхов», Гудков* обращает внимание на механизмы «негативной селекции кадров»
657
[Там же. С. 143.]
. Мы бы добавили сюда сохранение, в несколько трансформированном виде, описанных Аленой Леденевой систем неформальной власти (кланы, банды, вертикальные и горизонтальные патрон-клиентские отношения), проникающих в официальные институты и часто подчиняющих их себе.
Меняется и социальная функция цинизма:
он превращается в средство социальной борьбы, разрушения ценностных порядков противной стороны и одновременно [становится] актом самоутверждения, претензией на превосходство циника над теми, кто оказывается объектом цинического отношения
658
[Там же. С. 139.]
.
По логике ученого, доминируя в публичной сфере и в поведении власти, цинизм неизбежно ведет к стагнации —«к такой степени интоксикации общества, что с течением времени лишает его способности реагировать на разложение»
659
[Там же. С. 143–144.]
. Другим эффектом цинизма является укрепление культуры насилия и усиление дискурсов, «утверждающих культ силы и необходимость социальной мобилизации (великая держава, национализм, милитаризм, пафос героизма и коллективного самопожертвования)…»
660
[Там же. С. 155.]
С сегодняшней перспективы нетрудно убедиться в точности диагноза, поставленного ученым.
На круглом столе, обсуждавшем, почему постсоветское общество, от власти до интеллектуалов, с презрением относится к диссидентам 1960–1970‑х и их наследию, Станислав Львовский высказал мысль о том, что именно цинизм стал заместителем метанарративов советской эпохи: