Страница 309 из 374
Легенда о Раневской
Судя по сохранившимся свидетельствам, знаменитая советская актриса Фаина Раневская (1896–1984) была крайне противоречивым человеком. Огромный актерский талант и всенародная слава, сопровождавшая ее с 1930‑х до конца жизни, сочетались в ней с непроходящим чувством профессиональной нереализованности. Репутация неуживчивой, резкой на язык и скандальной актрисы, которой боялись не только коллеги-актеры, но и режиссеры, странным образом уживалась с образом «Дон Кихота в юбке», готового раздать все и помочь каждому. Непочтительность к авторитетам, любовь к обсценной лексике, слава убийственного острослова не мешали ей изрекать (устно и письменно) пафосные и банальные речи о святом искусстве и его падении. Несмотря на принадлежность к маргинализированной группе (еврейка), она была неотъемлемой частью советского культурного истеблишмента и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе, что подтверждается «похоронными принадлежностями» Раневской (по ее собственному выражению) – многочисленными званиями, премиями (три Сталинские премии) и государственными наградами (в том числе орден Ленина).
Трикстерство также входило в этот сложный коктейль в качестве одного из компонентов, но именно оно стало предметом легенды – фольклора, окружавшего Раневскую при жизни и многократно возросшего после ее смерти и особенно в постсоветское время, когда анекдоты о Раневской, ее остроты и афоризмы вошли в массовую культуру
552
[«Целая индустрия выросла на публикациях воспоминаний о ней [Раневской], анекдотов о ее скандальном поведении, ее афоризмов, так что введение ее имени <…> в любую библиотечную базу данных приносит десятки результатов», – пишет Марина Балина (Balina M. Performing History as a Story: Faina Ranevskaia and the Art of Remembering // Transgressive Women in Modern Russian and East European Cultures: From the Bad to the Blasphemous / Ed. by Y. Hashamova, B. Holmgren, M. Lipovetsky. London; New York: Routledge, 2017. P. 50–68). См., напр.: Фаина Раневская: Случаи, шутки, афоризмы / Под ред. И. Захарова. М.: Захаров, 2001; Фаина Раневская. Судьба-шлюха / Под ред. Д. А. Щеглова. М.: Олимп, 2002; Фаина Раневская: Философ с папиросой в зубах / Под ред. К. Винокурова. М.: Зебра Е, 2012; Фаина Раневская. Арлекин и скорбный Экклезиаст / Сост. Ю. И. Крылова. M.: АСТ, 2017; Гейзер М. Фаина Раневская. М.: Молодая гвардия, 2012; Скороходов Г. Разговоры с Раневской. М.: АСТ, 1999; Щеглов А. Фаина Раневская: Вся жизнь. М.: Захаров, 2002.]
. Важной частью этого нарратива, сопоставимого с историями о Диогене или Ходже Насреддине, стали кинороли Раневской. Как правило, эпизодические, они тем не менее почти сразу же превращались в культурные идиомы – и не случайно: Раневская славилась тем, что сочиняла реплики своих героинь, так что эти эпизоды были продуктом не только актерского, но и драматургического ее таланта.
Марина Балина первой назвала Раневскую трикстаром (вслед за Джурих), подчеркивая прежде всего ее трансгрессивность: Раневская
нарушала социокультурные нормы «приличия», внедряя взрывные элементы трансгрессии в строго регламентированную жизнь советского театра. Раневской удалось построить свой публичный образ на грани разрешенного, всегда вербально и визуально подрывая отведенное ей культурное пространство
553
[Balina M. Op. cit. P. 51.]
.
Однако, как уже было сказано, трансгрессивность трикстара направлена прежде всего против патриархальной нормативности. Кроме того, трикстер – и трикстар – никогда не сводится к одной лишь характеристике: как отмечалось выше, помимо различных форм трансгрессивности, необходимым аспектом трикстерства является остранение, дистанцированное (посредством комедии или пародии) воспроизведение социальной семиотики («репрезентация репрезентации»). Есть ли это у Раневской?
Безусловно, есть!
В сохранившихся обрывочных мемуарах Раневская подробно рассказывает о своих неудачах – любовных и театральных. Во всех этих новеллах она помещает себя в ситуации, взрывающие гендерные нормы и сценарии. Придя на первое свидание с нравящимся ей гимназистом, юная Фаина обнаруживает, что объект ее любви уже находится на свидании с другой девушкой, причем соперница отгоняет ее камнями. Уже актриса, она ожидает к себе премьера вечером после спектакля – и он приходит, но «пьяный и с бабой». «„Деточка, – говорит, – погуляйте где-нибудь пару часиков, дорогая моя!“ С тех пор не то что влюбляться – смотреть на них не могу: гады и мерзавцы!»
554
[Фаина Раневская: Случаи, шутки, афоризмы / Под ред. И. Захарова. М.: Захаров, 2001. С. 89.]
Поклонники приглашают ее на свидание также самым неромантическим образом.
Приглашение на свидание: «Артистке в зеленой кофточке», указание места свидания и угроза: «Попробуй только не прийтить». Подпись. Печать. Сожалею, что не сохранила документа, – не так много я получала приглашений на свидание
555
[Фаина Раневская. Судьба-шлюха / Под ред. Д. А. Щеглова. М.: Олимп, 2002. С. 33.]
.
В юности она дебютирует в театральном амплуа «гранд-кокет», играя роли соблазнительниц и романтических героинь. Но ее записи сохраняют только конфузные ситуации. В одном спектакле после слов «Шаги мои легче пуха, я умею скользить, как змея…» Раневской удается «свалить декорацию, изображавшую гору, и больно ушибить партнера. В публике смех, партнер, стеная, угрожает оторвать мне голову»
556
[Там же. С. 39.]
. В другом, играя жертву пиратов, она не замечает, как ее парик зацепился за «волну»: «Косы поплыли по волнам. Я начала неистово хохотать, а мои похитители, увидев повисший на гвозде парик, уронили меня на пол. Несмотря на боль от ушиба, я продолжала хохотать»
557
[Там же. С. 32.]
. В третьем, играя романтическую героиню, она не замечает, что краска, нанесенная ей на старую горжетку, от жары потекла и окрасила шею актрисы в черный цвет: «Лисица на мне непрестанно линяла. Публика веселилась при виде моей черной шеи, а с премьершей, сидевшей в ложе, бывшим моим педагогом, случилось нечто вроде истерики…»
558
[Там же. С. 29–30.]
Все эти ситуации подчеркивают несовместимость Раневской с традиционными гендерными ролями, несовместимость, которую она сознательно превращает в источник для комических новелл о себе как о гендерной клоунессе.