Страница 310 из 374
Буффонада – это только одна сторона подрыва патриархальных сценариев, которыми всегда славится трикстар. Другая приобретает характер яростной, но при этом почти всегда комической, войны, которую Раневская ведет против режиссеров – как правило, мужчин, но не только: «Режиссеры меня не любили, я платила им взаимностью», – пишет она в своих «мемуарах»
559
[Там же. С. 52.]
. Она не скрывает сарказма и по отношению к таким знаменитым режиссерам, как Охлопков или Пырьев. Об Эйзенштейне, который в конечном счете, после долгой борьбы с начальством, вынужден был отказаться от затеи снять ее в роли княгини Старицкой в «Иване Грозном», она (якобы) произносит гневную фразу: «„Лучше я буду продавать кожу с жопы, чем сниматься у Эйзенштейна“. Автору „Броненосца“ незамедлительно донесли, и он отбил из Алма-Аты восторженную телеграмму: „Как идет продажа?“» (10)
Бунт Раневской против режиссерского авторитета принимает затяжной характер во время ее службы в Театре Моссовета – и обращен он против художественного руководителя театра Юрия Завадского. Раневская характеризует его разнообразно, но всегда комически-гротескно:
Завадскому снится, что он уже похоронен на Красной площади. Пипи в трамвае – вот все, что сделал режиссер в искусстве.
Блядь в кепочке.
Вытянутый в длину лилипут
560
[Фаина Раневская. Судьба-шлюха. С. 132.]
.
Раневская называла Завадского маразматиком-затейником, уцененным Мейерхольдом, перпетуум кобеле. «Завадскому дают награды не по заслугам, а по потребностям. У него нет только звания „Мать-героиня“», – говорила актриса. Творческие поиски Завадского аттестовались Раневской не иначе как «капризы беременной кенгуру» (40).
Когда Завадский хочет убрать из спектакля «Шторм» сочиненный Раневской эпизод – ради которого и ходили на этот спектакль, в остальном остающийся образцом казенной скуки, – он мотивирует это так: «Вы слишком хорошо играете свою роль спекулянтки, и от этого она запоминается чуть ли не как главная фигура спектакля…» На что Раневская предлагает: «Если нужно для дела, буду играть свою роль хуже»
561
[Щеглов А. Фаина Раневская: Вся жизнь. С. 165.]
. На упрек Завадского: «Фаина, вы своими выходками сожрали весь замысел!» – она отвечает со сцены: «То-то у меня чувство, как будто говна нажралась» (38).
Бунт Раневской обращен не только против диктаторской власти режиссера, но и против того культурного контракта, на котором он основан. Театральная культура в России предполагает, что актер, а в особенности актриса, находится в полном подчинении режиссера, от которого зависит ее карьера, успех или неуспех и который поэтому волен манипулировать ею как марионеткой. Платой за эту подчиненность является возможность достичь статуса звезды и наслаждаться зрительским успехом. Раневская решительно нарушает этот контракт. Во-первых, она активно берет на себя функции режиссера своих сцен и драматурга, сочиняющего для себя тексты, которые входят в спектакли и фильмы с ее участием и становятся мемами. Как она написала в своих фрагментарных воспоминаниях: «…я бывала частым соавтором и режиссером многих моих ролей – в современных пьесах»
562
[Фаина Раневская. Судьба-шлюха. С. 43.]
. Впрочем, не только в современных – не раз она дописывала любимого ею Чехова, в частности, подарив своей героине в киноверсии рассказа «Человек в футляре» фразу, ставшую идиомой: «Я никогда не была красива, но всегда была чертовски мила».
Во-вторых, она с искренним страданием воспринимает толпы поклонников и поклонниц, изводящих сочиненной и сыгранной ею фразой из фильма «Подкидыш»: «Муля, не нервируй меня!» Даже когда Брежнев, вручая ей орден Ленина, произносит эту фразу, Раневская, не сдержавшись, замечает: «Леонид Ильич, так ко мне обращаются только мальчишки и хулиганы» (25).
Как и пристало трикстару, Раневская постоянно создает комическое остранение даже самых будничных ситуаций. Брехт недаром называл Раневскую «ходячим эффектом отчуждения»
563
[Там же. С. 137.]
. Многие ее шутки строятся на обмане ожиданий. Так, в 70 лет она хочет вступить в партию не для дополнительных привилегий и не из идейных соображений, а для того, чтобы знать, «что эта сука Верка Марецкая говорит обо мне на партсобраниях (101)
564
[Вера Марецкая – народная артистка СССР, одна из жен режиссера Юрия Завадского; Раневская многие годы работала с ней в Театре Моссовета. В книге Глеба Скороходова «Разговоры с Раневской» актриса опровергает этот анекдот как сплетню, но таков фольклор – сплетни в нем на равных сосуществуют с фактами.]
. На замечание о том, что в ее пиве плавает муха, Раневская отвечает: «Всего одна, милочка! Ну сколько она может выпить?» (110) На предложение подруги и наставницы Павлы Вульф спеть внуку колыбельную, чтобы он поскорее уснул, Раневская возражает: «Зачем же так сразу? Давай еще попробуем по-хорошему» (86). Нередко эти фигуры остранения разворачиваются в целую сцену. Когда директор театра без стука вошел в ее гримерную и обнаружил Раневскую совершенно голой, та, не моргнув глазом, осведомилась: «Вас не шокирует, что я курю?» (59)
Остраняющие сдвиги регулярно приобретают трансгрессивный характер, когда подрывают социальный этикет. На вежливый вопрос о здоровье Раневская порывается дать подробный отчет, от которого (неприятный ей) собеседник сбегает. На приглашение прийти еще раз отобедать после не слишком сытного угощения она, не задумываясь, выпаливает: «С удовольствием… хоть сейчас!» (5) Назойливой попутчице, пытающейся завязать знакомство со знаменитостью и представляющейся: «Я – Смирнова», – Раневская, вместо того чтобы назвать свое имя, отвечает: «А я – нет» (46). Когда артисты ее театра, возмущенные постоянными опозданиями Раневской на репетиции, демонстративно не отвечают на ее приветствия (этикетное наказание), она с кинической естественностью переворачивает обращенный на нее «игнор» на коллег: «Ах, нет никого?! Тогда пойду поссу!» (35) Ее сдвиги этикета носят не только реактивный характер, – напротив, она часто сама создает перевернутые ситуации. Неотразимую красавицу-актрису Раневская спрашивает:
– Вам никогда не говорили, что вы похожи на Брижит Бардо?
– Нет, никогда, – отвечает N, ожидая комплимента.
Раневская окидывает ее взглядом и с удовольствием заключает:
– И правильно, что не говорили (50).