Страница 305 из 374
Вообще никакого политического содержания в свои перевоплощения я никогда не вкладывал. Для меня исключительную ценность представляют фундаментальные качества самой природы моих героев, например, различные в акцентах проявления любви (в случаях с Иисусом и Мэрилин), или агрессивной брутальности (у Наполеона и Гитлера) и т. д. Впрочем, даже эти содержательные качества для меня второстепенны, и главным объектом изучения для меня являются геометрические формы этих лиц, своеобразные портретные мандалы, т. е. абсолютно символические значения, за которыми уже давно и автоматически закрепились в сознании миллионов те или иные качества
618
[Glanc T. Souostroví Rusko: Ikony postsovětské kultury. Prague: Revolver Revue, 2011. Цит. по: https://vmmf.org/series/view?id=1.]
.
Значение такой «деидеологизации» достаточно амбивалентно. С одной стороны, она демонстрирует цинизм постсоветского (и не только!) культа знаменитостей. С другой – пародирует этот культ, помещая Мэрилин Монро рядом с Иисусом. Деидеологизация направлена на вполне определенную идеологию «общества спектакля» (Ги Дебор), характерную для позднего капитализма, но быстро усвоенную и постсоветской культурой.
Однако в отличие от других современных художников, например, Е. Рождественской, переодевавшей современных знаменитостей в исторические костюмы для своих гламурных фотопортретов
619
[См. о работах Ек. Рождественской: Oushakine S. «We’re Nostalgic but We’re Not Crazy»: Retrofitting the Past in Russia // The Russian Review. Vol. 66. Issue 3. 2007. P. 451–482; Ушакин С. Бывшее в употреблении: Постсоветское состояние как форма афазии // Новое литературное обозрение. № 100. 2009. Особенно – с. 774–792. Как отмечает С. Ушакин: «В отличие от художественных жестов Марселя Дюшана эта постсоветская эстетика меньше всего озабочена стремлением преодолеть автоматизм восприятия используемых форм. Цель данных проектов практически полностью сводится к приданию узнаваемой формы постсоветскому материалу, к попытке втиснуть этот материал в уже готовый контекст». И далее: «Карнавальная мимикрия была воспринята всерьез. Возможный маскарад превратился в акт идентификации» (Ушакин С. Бывшее в употреблении. С. 776, 779).]
, Монро не только подчиняет исторических персонажей механике современного «общества спектакля», эстетике гламура, но и издевательски обнажает и подрывает сам этот процесс. То, что еще не так очевидно в его более ранних сериях, таких как «Жизнь замечательных Монро» (1995), подчеркивается в более поздней серии StarZ (2005), в которой эффект узнавания исторических персонажей, перенесенных волей художника в современную Москву и изображенных на открыточном фоне Московского Кремля, достигается путем откровенного бриколажа. Усы Чаплина и Гитлера сделаны из криво отрезанной изоленты, мусорный мешок изображает бороду Бен Ладена, пакет из супермаркета заменяет «платье для коктейлей» на Мэрилин Монро; поварешка и погремушка служат символами власти египетского фараона и т. п. (рис. 17 и 18). При этом у всех них на лицах застыло выражение искреннего ужаса, вызванного, вероятно, тем, что все они стали жертвами «общества спектакля».
Рис. 17 и 18. Работы из серии StarZ
Искусство Мамышева-Монро по-трикстерски трансгрессивно не только из‑за кэмпа, но из‑за того, что в его поле зрения постоянно находится мессианизм как социокультурный феномен. Интересно, что – за показательным исключением Мэрилин Монро – художника особенно занимают персонажи, известные своими мессианскими амбициями: Жанна д’Арк, Петр Первый, Наполеон, Достоевский, Гитлер, Бен Ладен… Монро не отрицает их мессианский пафос, более того, даже усиливает его утопической мечтой о создании нового человека:
«Не волноваться, а волновать» – вывела губной помадой девиз на зеркале Мэрилин Монро в начале своей звездной карьеры. «Не подчиняться, а подчинять» – считал Адольф Гитлер. Субъективизм личности, поставленный во главу угла, привел и ту и другого к подобным выводам. Но и к печальным развязкам. Монро и Гитлер (Гитлер и Монро) заняли одинаково максимальное внимание человечества. Десятилетие Адольфа Гитлера сменилось десятилетием Мэрилин Монро. Так они захватили самую середину XX века. Как Мужчина и Женщина, Зло и Добро, Черное и Белое, Ужас и Красота, Огонь и Вода, Черт и Ангел, Марс и Венера: две крайности, показавшие лицо человечества под занавес существовавшей цивилизации. <…>
Так становится очевидно, что человек в лице наших героев развенчан, уничтожен, но также и вновь рожден, если эти две крайности соединить. Так я и сделал, соединив в себе эти крайности. Не растворился в этом крутом ментальном историческом замесе Гитлера с Монро, а растворил в себе их обоих, явив тем самым модель человека нового. Сему и посвящен был мой скромный труд мистификаций, манипуляций с образами этих героев, художественное, актерское, литературное и исследовательское творчество в последние годы
620
[Мамышев-Монро В. Куда я попал? Где мои вещи? С. 51–52.]
.
Однако эта утопия нового человека, рожденного из перформативного сплава Гитлера и Мэрилин Монро, не может быть ничем иным, как пародией. Материализованная в кэмповых перформансах Мамышева-Монро, она вырастает до
пародийного мессианизма
, лишенного какого бы то ни было смысла, кроме чистой зрелищности, чистого спектакля, к тому же комического. По логике Монро, только дрэг-квин и кроссдрессер могут в полной мере воплотить этот мессианизм. Только они способны разрешить обостренную бинарную оппозицию веселым шоу, снимающим в первую очередь противопоставление мужского и женского. В статье 1994 года «Трансвестизм в традиции русского мессианства» он с восхищением пишет о кроссдрессерах в советском кино и на ТВ – Бабе-яге в исполнении Г. Милляра и тетке Чарли А. Калягина. К этому списку он добавляет постсоветских звезд Филиппа Киркорова как дрэг-версию Аллы Пугачевой и Бориса Моисеева как дрэг-имитатора Людмилы Гурченко, – правда, к этим персонажам Монро относится без особой симпатии. Но, обсуждая их, он приходит к неожиданному выводу: