Страница 270 из 374
Поэтому вполне логично усмотреть попытку реализации предельной – и даже запредельной – свободы в «Москве – Петушках». Это именно киническая свобода, строящаяся на отказе от всего, что кажется необходимым, – кроме алкоголя, конечно. В сущности, весь сюжет поэмы, на первый взгляд запутанный и хаотичный, разыгрывает эксперимент: от чего еще можно отказаться, чтобы стать полностью свободным? В этом смысле Ерофеев явно ориентируется на философские пантомимы Диогена. Ср., например:
Увидев однажды, как мальчик пил воду из горсти, он выбросил из сумы свою чашку, промолвив: «Мальчик превзошел меня простотой жизни». Он выбросил и миску, когда увидел мальчика, который, разбив свою плошку, ел чечевичную похлебку из куска выеденного хлеба
527
[Диоген Лаэртский о жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Ред. тома и автор вступ. ст. А. Ф. Лосев, пер. М. Л. Гаспарова. М.: Мысль, 1986. С. 225.]
.
Биографы Ерофеева подчеркивают: «В конце крестного пути Веничку ждет не убиение (как от Митридата) и не бойня (как от рабочего и колхозницы), а именно казнь»
528
[Лекманов О.*, Свердлов М., Симановский И. Венедикт Ерофеев: Посторонний. С. 368.]
. Расшифровывая смысл трагического финала поэмы в статье «Кто убил Веничку Ерофеева?», я показал, что убийцами Венички являются не Маркс – Энгельс – Ленин – Сталин и не четыре всадника апокалипсиса, как полагали другие исследователи, а
прямые посланники Бога –
Орел, Овен, Лев и Человек, слитые воедино в существо, называемое hayott (он появляется в Книге пророка Иезекииля), на котором стоит Трон Господний, – они же традиционно ассоциируются с четырьмя евангелистами, то есть репрезентируют Бога и Логос. Иначе говоря: коварное убийство безвинного Венички, шило в горло – явная инверсия посвящения в пророки, – совершается по воле Бога-убийцы, воплощая единственный возможный способ его постижения
529
[См. об этом: Липовецкий М. Кто убил Веничку Ерофеева? // Венедикт Ерофеев и о Венедикте Ерофееве. С. 419–438.]
.
Казнь эта не случайно исходит от Бога – именно в Боге Ерофеев и его герой распознают высшее воплощение цинизма авторитарной власти, страшащейся свободного голоса и потому убивающего его: «
Они вонзили мне свое шило в самое горло…
(курсив автора) <…> и с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду» (122). Цинизм этой власти виден в том, как убийцы Ерофеева как бы
пародируют
его собственный кинизм: ты готов отказаться от всего ненужного? – так отдай голос, слово, жизнь. В соответствии с логикой «отъятия» эмблема самого чистого и светлого персонажа поэмы – младенца, сына Венички – превращается в финале в кровавый знак смерти: «Густая красная буква „Ю“ распласталась у меня в глазах…» (122)
Таким образом, с точки зрения истории трикстера Веничка представляет собой синтез трех наиболее распространенных версий дурака – юродивой, карнавальной и кинической. Если первая из них еще предполагает апофатическую надежду на мессианское обещание альтернативного сакрального, то две другие подрывают эту веру карнавальным переворачиванием иерархических порядков и экспериментальным киническим отказом от всего «избыточного». Дурак вызывает сомнение в самой карнавальности, а киник в своем поиске свободы добирается до религиозного сакрального. Вот почему финал поэмы возвращает к ее началу, а герой-повествователь обречен на движение по кругу
530
[О финале поэмы см.: Липовецкий М. Паралогии: Трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре 1920–2000‑х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 318–325.]
. Поиски Бога трикстерским путем приводят Веничку к деконструкции не только советского сакрального, но и божественной власти. Ценой этого радикального жеста становится гибель героя и нарратора (слова). Однако эта гибель и это открытие не утоляют стремления Венички к трансцендентному – что, собственно, и является «причиной» его алкоголизма. Именно эта неутоленность отбрасывает героя-нарратора в начало пути – в неизвестный подъезд, в котором он проснется следующим утром, после того как ночью его в этом же подъезде убили.
Случай Сергея Чудакова
Выгнанный за «дезорганизаторскую деятельность» (формулировка приказа об отчислении; в чем было дело, доподлинно неизвестно) со второго курса факультета журналистики МГУ в конце 1956 года, к 1959‑му Чудаков сумел формально социализироваться: он сотрудник «Московского комсомольца», где ему все больше (хотя и с опаской) доверяют: за конец 1959 – начало 1960 г. в МК опубликовано восемь его статей, более чем по одной в месяц! <…> При этом по сути своей он остается человеком неподцензурным: активно сотрудничает с [Александром] Гинзбургом – в первом, вышедшем в декабре 1959 года выпуске «Синтаксиса» есть и стихи Чудакова; ездит в Лианозово на квартирные выставки у Оскара Рабина и т. п.
Так кратко характеризует Сергея Чудакова (1937–1997) его биограф Владимир Орлов
531
[Критика 1960 года: в поисках границы дозволенного // TextOnly. 2020. № 1 (50). URL: http://textonly.ru/case/?issue=50&article=39217.]
. В документальном романе-исследовании «Чудаков: Анатомия. Физиология. Гигиена» и 500-страничном томе «Справка по личному делу. Стихотворения, статьи, биография, комментарии»
532
[Чудаков С. Справка по личному делу. Стихотворения, статьи, биография, комментарии / Сост. и коммент. И. Ахметьева, В. Орлова. М.: Культурная Революция, 2014. В дальнейшем все цитаты приводятся по этому изданию с указанием страниц в скобках после цитаты.]
Орлов через монтаж воспоминаний о Чудакове создает сложный образ этого незаурядного представителя андеграундной культуры. Составными частями его облика (а вернее, легенды) являются не только блестящий интеллект, бездонная эрудиция, талант поэта и критика, но и репутация книжного вора и сутенера, поставляющего девушек литературным и кинематографическим знаменитостям. Чудакова неоднократно арестовывали и судили, высылали из Москвы и осуждали на принудительное лечение от алкоголизма в психиатрической клинике, куда он впоследствии не раз возвращался добровольно. Его смерть на улице от сердечного приступа окружена множеством легенд и домыслов. Как доказал В. Орлов, его тело, найденное на улице Москвы, оставалось неопознанным восемь месяцев.