Страница 246 из 374
Однако важно заметить, что тираны и тирания – само собой, предполагающие Сталина и сталинизм в качестве «означаемых» – у Гайдая неизменно отмечены печатью гибридности. В «Кавказской пленнице» товарищ Саахов хоть и щеголяет в светлом френче сталинского покроя, но совсем не по-сталински игриво засучивает рукав на три четверти (рис. 11), а когда надевает шляпу, то выглядит в точности как Хрущев (рис. 12). В «Бриллиантовой руке» параноидальный сюжет сталинской эпохи о ловле шпионов и вредителей замаскирован под пародию на западную бондиану (в сущности, известную советскому зрителю только понаслышке) и украшен яркими деталями идеального «оттепельного» стиля в одежде, интерьерах, музыке и танцах. В «Иване Васильевиче» гибридизация современности и сталинского наследия – прозрачно замещенного Иваном Грозным из фильма Эйзенштейна – вообще вынесена на передний план и сюжетно мотивирована.
Рис. 12. Товарищ Саахов и Н. С. Хрущев в одинаковых шляпах
Наиболее органично в гибридной реальности чувствует себя трикстер, естественно сочетающий в себе несовместимые характеристики и легко перестраивающийся в зависимости от ситуации. В этом и состоит значение троицы «злодеев», которые, подобно Остапу Бендеру (да и любому трикстеру), неизменно терпят поражение и неизменно возвращаются в новой итерации. На суде, завершающем «Кавказскую пленницу», товарищ Саахов, получивший заряд соли в задницу, вынужден стоять, а троица весело над ним смеется. Им всё нипочем. Парадоксальным образом именно поражения лучше всего подтверждают их неуязвимость.
Россия сидевшая и нет
Известна фраза Ахматовой, сказанная ею после секретного доклада Хрущева в 1956 году: «Теперь арестанты вернутся, и две России взглянут друг другу в глаза – та, что сидела, и та, что сажала»
447
[Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Запись от 4 марта 1956 года.]
. Перефразируя Ахматову, можно сказать, что у Гайдая встречаются Россия сидевшая и Россия не сидевшая, но только, вместо того чтобы смотреть друг другу в глаза, они вступают в комическое соперничество, наподобие того, что разворачивается между Шуриком и троицей в «Операции „Ы“» и «Кавказской пленнице» или же Шуриком и Федей в «Напарнике»
448
[Тот факт, что пребывание в тюрьме в «Напарнике» изображается как санаторный отдых с трехразовым питанием из трех блюд, включая шашлык и компот, представляется типичным гайдаевским гэгом, смешным именно в силу своей фантастичности.]
.
Если это действительно так, то в чем смысл такой – почти кощунственной – переакцентировки?
Разумеется, можно увидеть в кинематографе Гайдая
антитравматический
ответ на травму сталинизма, а еще больше – на травму «оттепельного» знания о сталинизме. Превращая встречу наивных или идеалистических героев с «другой Россией» в серию комических гэгов, Гайдай невольно воспроизводит логику статьи Фрейда о юморе (1927):
В юморе есть не только нечто освобождающее, как в остроумии и в комизме, но и нечто грандиозное и воодушевляющее… Грандиозное явно состоит в торжестве нарциссизма, в котором победоносно утвердилась неприкосновенность личности. «Я» отказывается нести урон под влиянием реальности, принуждающей к страданию, при этом оно настаивает, что потрясения внешнего мира не в состоянии затронуть его, более того, демонстрирует, что они – всего лишь повод получить удовольствие…
449
[Фрейд З. Юмор (1927) // Фрейд З. Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995. С. 283.]
С этой точки зрения триумфы Шурика, как и настойчивый поиск Гайдаем ситуаций и реплик, которые были бы смешны всем зрителям без исключения, несут на себе отпечаток этой грандиозности.
Но возможен и другой ответ – более скептический, что ли. Его существо состоит в том, что за пределами университета (в фильмах о Шурике) и дома-крепости (в «Бриллиантовой руке») социальное пространство подчинено
законам зоны
. Здесь «кто не работает – тот ест!» («Учись, студент!»), а «чтоб ты жил на одну зарплату» – это самое страшное из проклятий. Здесь лучше обычных жуликов живут только жулики с партбилетами, вроде товарища Саахова, а милиции принадлежит полный контроль над частной жизнью обывателя.
Можно возразить: а как же «жених», жульничающий на университетском экзамене? Ему-то не позавидуешь. Действительно, В. Павлов играет великолепного трикстера с техническими средствами и артистическим пафосом. Но в том-то и дело, что в университете трикстера моментально разоблачают: «Профессор, конечно, лопух, но аппаратура при нем, при нем! Как слышно?» В отличие от стройки, где трикстера Федю носят на руках и ублажают лекциями о светлом будущем, и от рынка, где не-трикстерам делать вообще нечего – недаром А. Смирнов, играющий Федю, появляется в этой новелле в качестве покупателя, приценивающегося к живописным клеенкам и оценивающего их с неожиданным морализмом: «Срамота!»
Университет рисуется Гайдаем как «неотмирное», почти утопическое пространство, притом что университетская атмосфера может выходить за его физические пределы – как это происходит в новелле «Наваждение». Продолжением университета становится и туристический лагерь, где проводит лето Нина из «Кавказской пленницы». Университет – это концентрация «несидевшей» России, и здесь Гайдай ищет источник новой этики. Поскольку Шурик в «Операции „Ы“» учится на техническом факультете, а в «Кавказской пленнице» собирает фольклор, то есть является филологом, получается, что в университете учат только одному: противостоять трикстерам. Как? Разумеется, трикстерскими методами.