Страница 236 из 374
Колониальный? Деколониальный? Постколониальный?
Л. Бераха называет «Сандро из Чегема» «лучшим вкладом России в постколониальную литературу»
428
[Beraha L. Allaverdy, Fazil’ Iskander! // Slavonica. 2009. Vol. 15. Issue 2 (11). P. 186.]
, поскольку
тонко нюансированное отрицание «цивилизации» является центром художественной логики книги… По Искандеру, цивилизация является продуктом Просвещения, идеологии, стоящей за империалистической экспансией, русской или советской, на Кавказ…
429
[Ibid. P. 187.]
Илья Кукулин (как и я) не разделяет такое понимание постколониальности у Искандера. Кукулин показывает, как постколониальный дискурс сформировался в русофонной советской литературе еще в 1970‑е годы, задолго до развала советской империи. Исследователь объясняет этот феномен дезинтеграцией раннесоветского национально-этнического эгалитаризма («империя положительной дискриминации», по названию известной книги Т. Мартина). Этот процесс, с одной стороны, оформлял национальные меньшинства как «уже деколонизированные»; а с другой – стимулировал националистическую и имперскую риторику («Старший Брат») и практики (русификация, экономическое подчинение). Кукулин видит в «Сандро» ярчайшее выражение этой тенденции. Сам Сандро, считает исследователь, является медиатором между советскими властями (включая Сталина) и коренным населением (условно говоря, чегемцами); между официальной и неофициальной, репрессированной историей Кавказа. Но главное: Сандро удается «совместить позицию жертвы истории и инициатора ее важнейших событий», хотя для этого он «прибегает к тотальной эстетизации, превращению истории в цепочку притч или застольных баек, а самого себя – в театрализованную „немного оперную фигуру“»
430
[Кукулин И. «Внутренняя постколонизация»: Формирование постколониального сознания в русской литературе 1970–2000‑х годов // Там, внутри: Практики внутренней колонизации в культурной истории России. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 877.]
.
Как уже сказано, «Сандро» написан на русском языке, но с точки зрения абхазца —человека, выросшего в Абхазии, но живущего в Москве и постоянно наезжающего в Абхазию. Исторические события, так или иначе отражающиеся на страницах романа, читаются как вехи колонизации Абхазии в ХX веке. Не случайно в одной из первых глав книги появляется дореволюционный принц Ольденбургский (Александр Константин Фридрих фон Ольденбургский), отставной российский генерал, озабоченный колонизацией этого края:
Истинная пламенная мечта принца, пока тщательно скрываемая от всех, заключалась в том, что он здесь, на Черноморском побережье, внутри Российской империи, создаст маленький, но уютный остров идеальной монархии, царство порядка, справедливости и полного слияния монарха с народом и даже народами. (Словно нарочно, для удобства эксперимента, берег был богат многообразием чужеродцев.)
И вот выросли на диком побережье дворцы и виллы, на месте болота разбит огромный «парк с насаждениями», как он именовался, порт, электростанция, больница, гостиницы и, наконец, гордость принца, рабочая столовая с двумя отделениями: для мусульманских и христианских рабочих (1: 58).
Гораздо менее плодотворна советская колонизация. Она приносит колхозы – «кумхозы», а с ними непоправимый урон крестьянскому хозяйству. Характерно, что старый Хабуг, отец Сандро, особенно болезненно реагирует на внедрение чужеродных – колониальных – культур: эвкалипта и ядовитого тунга (масляного дерева). Одновременно происходит сожжение молельного дерева, священного для Чегема, а в Мухусе (Сухуме) закрывается греческая церковь, сопровождающая, как можно понять, высылку всех греков в Казахстан в 1949 году. Мы знаем, конечно, что в СССР закрывались и православные, и католические соборы, и мечети, и синагоги, но Искандер подчеркивает именно искоренение национального и культурного разнообразия, подчиненное имперской централизации.
В контексте книги Искандера особенно важное значение придается политическому доминированию Грузии. Как показали Т. Бловелт и А. Вачарадзе
431
[См.: Blauvelt T., Vacharadze A. Autonomy or Unitary Sovereignty; The Democratic Republic of Georgia and Abkhazia, 1918–1921 // Ab Imperio. 2023. № 4. P. 121–154. См. также: Frank M. Fazil Iskander’s View of Muslim Caucasia // World Literature Today, Literatures of the Middle East: A Fertile Crescent. Vol. 60 (Spring 1986). Issue 2. P. 261–266.]
, Абхазия пыталась отстоять свою автономию от Грузии начиная с 1920 года, но уже тогда, по определению Ф. Каземзадеха,
Грузия прошла долгий путь от российской колонии до маленькой империи. Разница между грузинским отношением к Абхазии или Аджарии и российским отношением к Грузии или Армении является количественной, а не качественной. В своих владениях Грузия вела такую же имперскую политику, что и Россия. Красивые фразы о социалистической солидарности наций, самоопределении и т. п. были прочно забыты и похоронены
432
[Kazemzadeh F. The Struggle for Transcaucasia (1917–1921). New York, 1951. P. 203. Цит. по: Blauvelt T., Vacharadze A. Op. cit. P. 148.]
.
Ситуация резко ухудшилась после того, как в 1936 году по приказу Берии был убит и объявлен врагом народа глава Абхазии Нестор Лакоба. Предпосылки этого убийства стоят в центре кульминационной новеллы «Сандро из Чегема» – «Пиры Валтасара», анализируемой ниже. Начиная с этого момента всесоюзный Большой террор усугубляется национальным террором со стороны Грузии. Искандер пишет об этом так:
Полная грузинизация Абхазии, которая в основном проводилась за счет мингрельских кадров, была суровой политической реальностью того времени. Если бы в 1937 году Берия не уничтожил абхазское руководство и если б в Абхазии жил какой-нибудь народ, более малочисленный, чем абхазцы, и при этом сохранивший этническое единство, то вполне вероятно, что абхазские руководители так же старались бы его размыть и растворить внутри своего народа.
Центростремительная тенденция к сокращению всякой сложной дроби человеческих отношений лежит в самой сущности диктатуры (1: 696–697).
Результатом колониальной «центростремительной тенденции» становится разрушение «нашего маленького Вавилона», в котором даже неграмотный крестьянин говорил на пяти языках: «не слышно греческой и турецкой речи на нашей земле, и душа моя печалится, и дух осиротел» (1: 764).
При этом Искандер не устает подчеркивать, что собственно «советские» – то есть классовые или социалистические – реформы остаются едва ли реализованными: