Страница 220 из 374
Он мне дал папирос, и я пошел в свой барак и по дороге удивлялся новой моде в местах заключения (338).
Примечательно, что этот текст отсутствует в автобиографии Ройтенберга.
Последней каплей в процессе «перековки» Роттенберга становится разговор с начальником, в котором
Прохорский мне говорил, что я неправ, что теперь наступила другая жизнь и что ворам придется переквалифицироваться. Это меня очень
рассмешило
, и я подумал, что если это так, то действительно надо поработать. Тем более что я еще в Тифлисе чувствовал что-то не то (338, курсив мой. –
М. Л
.).
Смех Роттенберга безусловно является сигналом для читателя и связывает красивые речи чекиста с тем, как в Турции Роттенберг вызывал смех у судей тем, как обманывал доверчивых клиентов.
Эта перекличка не случайна. Текст Зощенко построен как система «рифм», в которой советские эпизоды «рифмуются» с дореволюционными. Так, попав в СССР, Роттенберг рассуждает: «Я – опытный вор и мастер своего дела. Я думал – я ни в какой стране, где есть люди, не пропаду со своим мастерством» (335). Затем, испытывая неудачи, он начинает сомневаться:
Я уже подумал, что счастье мне изменило, но увидел, что дело не в счастье, а в другом. Я не увидел прежних покупателей. И я не увидел такого прежнего рвения что-нибудь у меня купить. Нет, зарабатывать было можно: доверчивые дураки находились, но все это было не то и не то (335).
Неужели революция так изменила людей? Ответом на этот вопрос становится Тифлис, где Роттенберг встречается с женщиной, которая его ограбила и отправила на каторгу, рассказав обо всех его аферах милиции:
Но это была такая абсолютная дрянь, такая, как бы сказать, непревзойденная личность во всей Европе, что вы удивитесь, если все это описать. Это была в полной мере дрянь. Это была потерявшая свою совесть и свое достоинство дрянь, которой не место в нашем Союзе и в нашем будущем (336).
Эта подруга Роттенберга
по контрасту
ассоциируется с его дореволюционной возлюбленной Марией, всегда выручавшей его и взявшей только половину их общего капитала при расставании с ним. Значит, новая советская женщина не лучше, а гораздо хуже дореволюционной? Как же можно всерьез относиться к рассуждениям о том, что в Советском Союзе полностью исчезнет воровство? Неужели Роттенберг так наивен, что верит этому?
Аналогичным образом разговор с Прохорским напоминает о том, как Роттенберг давал обещание завязать с воровством представителям власти после Февральской революции, которая, между прочим, в отличие от советской, освободила его из тюрьмы:
Нет, революция не произвела на меня впечатления. И я к своему делу не остыл. Да, конечно, я дал Временному правительству обещание не возвращаться к старому, но что ж из того. Мне надо было самому о себе заботиться. И я снова стал продавать камни за бриллианты и медь за золото (328).
Не наивен и Зощенко. В предуведомлении к тексту он сообщает о своей работе над автобиографией героя:
Я «причесал» эту рукопись. Но я сделал это как бы рукой самого автора. Я сохранил его язык, его стиль, его незнание литературы и собственный его характер. Это была почти что ювелирная работа. Такого рода работы мне приходилось и раньше делать. Это всегда требовало опытной руки и особого,
почти актерского умения чувствовать все свойства автора
(324, курсив мой. –
М. Л
.).
Иначе говоря, сам Зощенко становится немного Роттенбергом – даже ювелиром! – и плутовство абсорбируется стилем этого очерка.
Так, например, Роттенберг славит чекистов за гуманный подход к профессиональным преступникам:
Товарищ Фирин в своих приказах говорил, что к тридцатипятникам, к соцвредам и женщинам должен быть наилучший, гуманнейший подход. Нас не только ударить – нас за руку не смели потянуть. На нас замахнуться не имели права. И если б тов. Фирин увидел, что это не так – горе тому начальнику, который не выполнил его приказания. И мы от этих заботливых и любовных слов дошли до крайней степени настроения (339).
Однако предыдущая главка, в которой Роттенберг рассказывает о своей «перековке», носит название «Слово и дело» – и это название, конечно, дал Зощенко
414
[«На машинописном экземпляре автобиографии пометок Зощенко практически нет – размечена разбивка на главки и кое-где его рукой внесена небольшая стилистическая правка» (Там же. С. 258).]
. Любой читатель, поверхностно знакомый с русской историей, распознает в этом подзаголовке отсылку к «Слову и делу государеву» – обязанности доносить, поддерживаемой угрозой смертной казни, в России XVII–XVIII веков. В этом контексте становится понятно, что прочувствованные декларации Роттенберга о «перековке» происходят не от «гуманного» отношения, а делаются для ушей доносчиков и начальства, не более того.
В финале очерка Зощенко прямо поднимает вопрос об истинном значении «перековки» трикстера:
Либо Роттенберг, прошедший огонь, воду и медные трубы, действительно изменил свое сознание и действительно перековался, столкнувшись с правильной системой воспитания.
Либо он сделал новую «аферу».
Либо он, будучи неглупым человеком, рассудив все, решил, что преступному миру действительно приходит крах и сейчас вору надо переквалифицироваться. Причем если это так, то он сделал это не по моральным соображениям, а по соображениям необходимости (342).
Изложив эти три версии – логически не очень последовательные, поскольку первая и третья не противоречат друг другу, – Зощенко пафосно уверяет:
И я делаю вывод: Роттенберг благодаря правильному воспитанию изменил свою психику и перевоспитал свое сознание и при этом, конечно, учел изменения в нашей жизни. И в этом я так же уверен, как в самом себе. Иначе я – мечтатель, наивный человек и простофиля. Вот грехи, которых у меня не было за всю мою жизнь.
Вот за новую жизнь этого человека я бы поручился. Но я оговорюсь: я бы поручился только при наших, некапиталистических условиях.
Я еще раз желаю успеха Роттенбергу, и мне хочется ему сказать его же словами: вашему преступному миру приходит крах… (342)
Но, как показывает анализ, «История одной перековки» становится гораздо убедительнее, если принять версию, что вся «перековка» – это еще одна афера Роттенберга, понявшего, что только таким образом можно приблизить свое освобождение. Как пишет К. де Оливейра, повествователь