Страница 219 из 374
«Социальная близость» лагерного начальства к бандитам – это показательная часть советской политической риторики, которая прямо свидетельствовала о цинизме власти, видящей в воровстве, разбое и грабеже модели для политической деятельности. Симбиотические отношения между ворами и чекистами в ГУЛАГе подробно описаны Варламом Шаламовым в «Очерках преступного мира». В частности, он крайне насмешливо описывает «отказ» воров от воровства:
Начальник берет взятку – «борзыми щенками» или деньгами – тут дело решается опытностью дающего, жадностью получающего. Воры – мастера давать взятку. Тем легче, щедрее это делается, что вручаемое – приобретено кражей, грабежом. <…> Кроме всего прочего, обещание не воровать – это обещание не воровать заметно, не грабить – и только. Не будет же начальник отпускать воров в воровские экспедиции (хотя и такие случаи бывали). Воровать воры будут все равно, ибо это их жизнь, их закон. Они могут пообещать начальнику не воровать у себя на прииске, не обкрадывать лагерную обслугу, не обкрадывать лагерные ларьки, охрану, но все это – лживо. Найдутся старшие, которые охотно разрешат своих товарищей от такого рода «присяги»
411
[Шаламов В. Очерки преступного мира // Шаламов В. Колымские рассказы. Кн. 2. М.: Русская книга, 1992. С. 20–21.]
.
В очерке Зощенко прослеживается та же динамика: вор радикально меняется в лагере, становясь ударником и воспитателем.
Зощенко получил машинописную копию автобиографии героя, о котором писал. Этот текст представляет собой связный рассказ о себе, написанный для конкурса, объявленного руководством Белбалтлага
412
[Котова М. Как создавалась повесть М. Зощенко «История одной жизни» // Тыняновский сборник. Вып. 13: ХІІ–ХІІІ–ХІV. Тыняновские чтения. Исследования. Материалы. М.: Водолей, 2009. С. 257.]
.
Автобиография еврея из Тифлиса Абрама Исааковича Ройтенберга (Зощенко называет его Роттенбергом), «известного международный вора, фармазона и авантюриста»
413
[Зощенко М. История одной перековки // Беломоро-Балтийский канал имени И. В. Сталина / Под ред. М. Горького, Л. Л. Авербаха, С. Г. Фирина. М.: Гос. изд-во «История фабрик и заводов», 1934. С. 324. Далее ссылки приводятся по этому изданию.]
, разворачивается на фоне разных стран (России, Турции, Болгарии, Греции, Египта). Иногда он оказывается в тюрьме, но в основном выходит сухим из воды: «Я безнаказанно делал преступления, всем им хорошо платил и никогда не сидел, и они передо мной заискивали» (329). Даже оказавшись в английской тюрьме, где не разрешалось ни сидеть, ни курить, он вскоре становится шефом прачечной. Первый раз от каторги его освобождает Февральская революция. Вскоре он бежит с подругой, тоже воровкой, в Константинополь, где преуспевает на своем поприще: «…у меня происходят большие дела. И как может быть иначе? Я уже говорю на восьми языках и знаю такие обстоятельства, какие никому не известны из людей моего круга» (333).
Зощенко сравнивает автобиографию своего героя с «Жизнью Бенвенуто Челлини». Писатель сближает их через языковую неправильность как экспрессивный элемент стиля. Однако главное, что действительно уподобляет повествование Роттенберга автобиографии Челлини, – это общая ориентация на классическую модель плутовского романа, в соответствии с которой плут сам рассказывает историю своей жизни, с самого раннего детства до настоящего момента. Жизнь героя Зощенко складывается как серия афер, движимых сначала необходимостью, потом любовью, потом профессиональным азартом. Причем в случае Роттенберга, как и в классических плутовских нарративах, аферы главного героя порождают комический эффект:
Мы тогда сделали аферу. Мы взяли у одного турка настоящие бриллианты, как бы посмотреть, а дали ему поддельные.
Дурак турок стал на нас кричать, и нас арестовали и передали в Крокер-отель, в ихний оккупационный суд. <…>
Судьи прямо со смеху умирали. Они говорили:
– Зачем же ты, дурак, отдал им свои бриллианты? Вот чего мы никак не понимаем.
Он говорит:
– Они, черти, попросили полюбоваться игрой этих камней. А мне это было приятно. И я им отдал.
Судьи до того смеялись над ним, что некоторые прямо со стульев падали. И даже, довольные таким смехом, совсем было решили нас отпустить (330).
Как и в плутовском романе, читатель постепенно усваивает точку зрения плута как нормативную, несмотря на очевидный оксюморон – профессиональный преступник Роттенберг гордится своей чистой совестью:
…я не задумываюсь, что я делаю. И моя совесть чиста и неподкупна. Меня на это толкает жизнь. И я не задумываюсь, кто я, и что я, и почему это бывает. Я об этом думаю сейчас, но тогда я об этом не думал. И когда встречал людей, я думал, что бы мне у них украсть. И мне тогда не было дела ни до какой мировой солидарности (333).
Совесть чиста не только у Роттенберга, но и у его подруги Марии, которая, даже покидая любовника, вызывает у него восхищение:
И потом я подумал: вот какая бывает женская любовь. Ведь другая на ее месте непременно взяла бы все. Все-таки она очень меня любила. <…> Она бросила меня. Но она меня так бросила, как я желаю всем мужчинам… (332)
При учете изощренности и опытности главного героя его «перековка» в финале повествования выглядит чрезвычайно малоубедительно. Роттенберг случайно появляется в СССР: скрываясь от болгарской полиции, он оказывается взаперти на корабле, который возвращается из Яффы в СССР, и эта оплошность приводит его на советскую каторгу. Его сначала ссылают в Сибирь, причем одно из мест его ссылки – Туруханский край, где проходила дореволюционная ссылка Сталина. Через год (вместо трех) Роттенберга освобождают, и он возвращается в Тифлис, где его вновь арестовывают и отправляют на строительство канала. Несмотря на отсутствие каких бы то ни было «привязанностей» к советской идеологии, он резко меняется после вежливой беседы с лагерным начальником, который под чай с печеньем разъясняет Роттенбергу:
– <…> Вот ты везде побывал и везде видел, какая за границей воспитательная политика. Тебя крошили дубинками и били в морду. Но мы не за приличное отношение требуем работы. Да, конечно, у нас не рай. У нас трудно. Но если бы у нас был рай – к нам бы все стремились и делали бы преступления. Но мы этого не хотим. А мы требуем работы – мы работаем для себя, а не для капитала. И мы хотим, чтоб наша страна процветала.