Страница 218 из 374
Трикстер в ГУЛАГе
В середине 1930‑х годов появляются по крайней мере еще два сочинения, изображающие «перековку» трикстера. Оба связаны со строительством Беломоро-Балтийского канала и «экспедицией» 120 писателей во главе с Максимом Горьким, отправившейся прославлять то, как в ГУЛАГе из преступников создают новых советских людей. Результатом поездки стала книга, вышедшая в 1934 году под редакцией Горького, Леопольда Авербаха (бывшего идеолога и руководителя РАППа, расстрелянного в 1937 году) и Семена Фирина (начальника лагеря, расстрелянного в 1937‑м). Одна из глав книги была написана Михаилом Зощенко и под названием «История одной перековки» якобы излагала отредактированную писателем автобиографию заключенного Абрама Роттенберга, в прошлом профессионального вора, а ныне ударника и бригадира ударников. Драматург Николай Погодин тоже участвовал в экспедиции, но вместо очерка написал пьесу «Аристократы» (1935), которая с успехом шла во многих театрах СССР. Вскоре на ее основе был снят художественный фильм «Заключенные» (1936) режиссера Евгения Червякова с Михаилом Астанговым в роли Кости-Капитана, создававший фантастические представления об условиях жизни заключенных в ГУЛАГе.
Книга «Беломоро-Балтийский канал» после ареста ее составителей и ряда участников была изъята из циркуляции. Та же судьба постигла и пьесу Погодина:
Буквально через год после того, как пьеса вышла на сцену, официальная риторика совершила очередной поворот. В 1936 году прошел первый показательный московский процесс против Зиновьева и Каменева. И газеты резко поменяли свой тон. Выяснилось, что больше рассказывать об исправлении уголовников не получается. Риторика переключилась с исправления заблуждавшихся граждан на беспощадное искоренение врагов. Представить себе на советской сцене рассказ о том, как человек осужденный раскаялся и переродился, уже было невозможно. И пьесу Погодина тихо из репертуара убрали
408
[Венявкин И.* Погодин, «Аристократы», из курса «Русская литература ХX века». URL: https://arzamas.academy/courses/24/4.]
.
В центре пьесы Погодина – ростовский вор и криминальный авторитет Костя-Капитан, который должен подвергнуться «перековке». Его речь на протяжении всей пьесы явно имитирует стиль Бени Крика:
Я люблю вас, дети, мне жаль на вас смотреть. Вы теряете драгоценное здоровье. Вам нужен свежий воздух и прогулка по реке. Но вы же опытные люди, здесь не больница, здесь даром не гуляют. <…> Если я вам устрою темное дело, вы меня разорвете на нитки. Обычай и честь – святое дело. Над нами нет охраны, нет команды, нет начальника. Я один хозяин этого дела. Вы меня поняли? Интересуюсь, вам нетрудно поднять ваши руки?
Не говорите мне речь, я этого не выдерживаю;
Без пищи и парикмахера человек падает, как топор на дно. Ставьте лагерь, начинайте жизнь! А жизнь, юноши, есть удовольствие… <…>
(Парикмахерам.)
Дайте вид этим заспанным фотографиям;
Алеша, займитесь этими гладиаторами.
Трансгрессивность воровской профессии становится здесь предметом театрального зрелища – в пьесе много сцен,
демонстрирующих
воровство и
обучающих
насилию. Как точно отмечает Илья Венявкин
409
[Илья Венявкин внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.]
:
Поскольку это была комедия, то Николай Погодин всячески старался публику развлечь. В пьесе очень много каламбуров, блатного языка, остроумных шуток и разных аттракционов. Например, на сцене многократно демонстрируется виртуозность карманного мошенничества. Герои постоянно что-нибудь у кого-нибудь крадут, прячут, и какие-то важные объекты – они переходят из рук в руки многократно в течение нескольких секунд сценического действия. Или заключенные так же легко обманывают лагерное начальство
410
[Там же.]
.
Костя ворует все, что попадается ему на глаза, играет в карты на увиденную впервые женщину; покупая алкоголь, подсовывает хрустящую бумагу вместо денег; надев женский платок, проникает в женский барак; выдает себя то за электрика, то за летчика; подчиняет своей власти других воров; а его «подчиненные» на глазах у публики обворовывают друг друга, рисуют фальшивые печати и т. п.
Однако никакого мессианизма, даже иронического, за Костей не просматривается – весь его пафос направлен только на отказ от работы: «Я, Костя-Капитан, работаю поденщиком на советскую власть? Сонька, а ты не записалась строить социализм?» Это звучит похоже на отказ Остапа Бендера («Мне скучно строить социализм»). Но, конечно, Погодин умалчивает о том, что отказ уголовных от работы в ГУЛАГе означал двойную, а то и тройную эксплуатацию остальных заключенных, прежде всего политических («фашистов»). Костя, в отличие от Остапа, становится объектом педагогических усилий чекистов и в результате отказывается от воровства и перерождается в бригадира ударной бригады, совершающей чудеса на подрывных работах и строительстве дамбы.
Не очень понятно, в чем причина этого превращения. В одной сцене Костя устраивает показную истерику и режет себя, чтобы не идти на работу. А уже в следующей он соглашается работать. Оказывается, всего-то и требовалось – оказать ему доверие и назначить вора начальником экспедиции по подрывным работам. Косте дают корабль, взрывчатку, оружие. Никак не объясняется, почему он, с первой же сцены мечтавший о побеге, не бежит со всем этим снаряжением из лагеря. После этого магического превращения от трикстера в Косте остается только речевое «остроумие», он ненадолго срывается в пьянство, когда девушка отталкивает его как бывшего вора, но быстро выправляется, окрыленный поддержкой начальства. В фильме за срыв его избивают другие воры, тоже уже прошедшие «перековку».
Пьеса подчеркивает, что многие из нынешних руководителей лагеря, то есть чекисты, сами в прошлом были бандитами и ворами. Так, один из «воспитателей» Митя вспоминает:
Зашли, конечно, днем, в масках, и крикнули: «Ложись!» Они и полегли. Штатские люди, конечно, кооператоры разные очень масок боятся. Они бы нас могли чернильницами перебить, потому что у нас был один испорченный браунинг. Психологическое дело.