Страница 210 из 374
– Нет, не очень. Так, иногда.
– Ну ничего, ничего, спи спокойно дальше.
Сталин кладет трубку и говорит сам себе:
– Ну вот, соратников успокоил, теперь можно и самому уснуть
381
[Там же. С. 35.]
.
Наряду с театром ужаса, анекдотический Сталин, подобно Ивану Грозному, наслаждается самоуничижением, притворяясь безвластным исполнителем воли других:
Храпченко рассказывал, что он в числе других деятелей присутствовал при подписании советско-германского договора о ненападении. Во время церемонии Сталин сказал Храпченко:
– Видите, делают, что хотят, а нас с вами не спрашивают, и мы ничего не можем возразить.
Шутка была столь опасна и такая в ней была двойная игра с историей, что Храпченко благоразумно промолчал
382
[Там же. С. 205.]
.
В то же время сохранились анекдоты, в которых Сталин воспринимается как цирковой клоун, фокусник, обманщик – то есть трикстер:
Маленький мальчик побывал в цирке. Ему очень понравился фокусник. На следующий день мальчик решил побеседовать с ним по телефону. В тридцатые годы телефон был без диска, мальчик снял трубку и сказал телефонистке: «Мне, пожалуйста, ци’к» (мальчик не выговаривал букву «р», и его соединили с ЦИКом – Центральным Исполнительным Комитетом). Трубку снял Калинин, мальчик сказал: «Позовите дяденьку, который обманывает людей».
Калинин: «Товарищ Сталин, вас к телефону»
383
[Там же. С. 38.]
.
Показательно, правда, что последний анекдот относится к началу сталинского правления, а приведенные выше – к его второй половине.
Можно ли отнести к Сталину понятие гиперконформиста? Как ни странно, да, ибо он – во всяком случае в популярном воображении – понимается как трикстер-при-власти. Фольклорный Сталин почти буквально осуществляет концепцию «двух тел короля» (Э. Канторович), разделяя свое «я» и мистическое поле власти, которое он должен манифестировать, как, например, видно по такому анекдоту:
Режиссер фильма «Сталинградская битва» и все кинематографическое начальство беспокоились, что, исполняя роль вождя, Алексей Денисович Дикий говорит без акцента. Актер сказал:
– Только не учите меня. Я сам знаю, что нужно.
Сталин посмотрел фильм и изрек.
– Савэршэнно нэ похоже. Но интэрэсно.
<…>
Вскоре Дикий был приглашен в Кремль. Сталин сказал ему:
– Я пригласил вас, чтобы узнать, почему вы играете меня без акцента.
Артист уточнил:
– А я играю не вас.
– Как так? А кого же вы играете?
– Я играю вашу государственную функцию.
Ответ был Сталину приятен <…>
384
[Борев Ю. Сталиниада. С. 292–293.]
Таким образом «реальный» Сталин является шутом собственного сакрального «тела». Он сам себя понимает как шутовскую, а значит субверсивную, карикатурную манифестацию Власти, воплощенную его фигурой. Аналогично можно прочитать другой, уже не исторический, а фольклорный анекдот.
Зал заседаний Политбюро, из которого закрытая дверь ведет в кабинет Сталина.
Из кабинета слышен разъяренный голос «вождя и учителя»:
– Ышак! Тыран! Кровопыйца! Ныдаучка! Прыступник! Убыйца!
Члены Политбюро в недоумении прислушиваются и боятся войти к Сталину. Наконец Берия решается, робко открывает дверь и входит на цыпочках в кабинет. Сталин стоит перед своим портретом и угрожающе размахивает кулаками.
Берия робко спрашивает:
– Иосиф Виссарионович, что случилось?
Сталин раздраженно:
– Ны мышай! Выдыш, я самокрытыкой занымаюсь!
385
[Архипова А.*, Мельниченко М. Анекдоты о Сталине: Тексты, комментарии, исследования. М.: ОГИ, 2011. С. 232. * Внесена Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.]
Воображаемая «государственная функция», портрет или священное тело власти – это и есть то, по отношению к чему фольклорный Сталин является гиперконформистом, утрирующим власть, доводящим ее до таких комических масштабов, что она превращается в самопародию.
Фольклорные представления о вождях составляли фон, на котором происходила эволюция трикстера в подцензурном советском искусстве. Особенно показательно в этом отношении кино – самое государственное из искусств. Советские кинотрикстеры появляются впервые в таких немых фильмах, как «Необыкновенные представления Мистера Веста в стране большевиков» (1924, реж. Л. Кулешов); «Беня Крик» (1926, реж. В. Вильнер), «Праздник святого Иоргена» (1930, реж. Я. Протазанов). Во всех этих и подобных фильмах трикстеры, хоть изображались как «негативные», сатирические персонажи, на самом деле показывались с большой симпатией, как те, кто подрывает власть богатства или превосходство Запада, а значит «бессознательно» выражает советскую антикапиталистическую идеологию. Трикстер практически всегда принадлежит к социальному «низу» и артистически мстит за свое социальное унижение, обманывая или попросту грабя власть имущих. Впоследствии, когда действие разворачивается в советской среде, классовый конфликт заменяется, например, конфликтом между «классической» и «популярной» музыкой (с явным предпочтением последней), как в «Веселых ребятах» (1934) или «Волге-Волге» (1937) Г. Александрова, но роль трикстера остается прежней: и Костя-музыкант (Л. Утесов), и Стрелка (Л. Орлова) раскручивают вокруг себя карнавальное действо, ведущее к возвышению «низкого» и унижению «высокого».
Одновременно разворачивается другой трикстерский нарратив и, соответственно, вырисовывается иная культурная функция. Трикстер, с его неуправляемой, трансгрессивной и лиминальной свободой, становится удобной метафорой «стихийности», которую, по известной формуле К. Кларк, соцреалистический сюжет непременно переплавляет в «сознательность»
386
[См.: Clark K. Soviet Novel: History as Ritual. 2nd ed. Bloomington, IN: Indiana UP, 2003. P. 82–89.]
. Практически каждый советский герой обладает определенными трикстерскими чертами, особенно в детстве и юности. Этот вариант трикстерства изображается как «позитивный, но ребячливый тип „стихийности“»
387
[Clark K. Soviet Novel. P. 126.]
. Однако эти черты личности «преодолеваются», когда герой поднимается до высот «сознательности» и самопожертвования.