Страница 209 из 374
В данном случае, как и в случае с парой тиран/шут, по-видимому, следует о говорить о своеобразном «близнечном мифе» советской культуры, где рядом с культурным героем стоит его зловещий двойник-трикстер. Такая конструкция часто встречается в архаических культурах, и она, как показывает Е. М. Мелетинский, основана на фигуре первопредка, сочетающего в себе противоположные характеристики:
Такой двойственный персонаж, как культурный герой (демиург)-трикстер, сочетает в одном лице пафос упорядочивания формирующегося социума и выражение его дезорганизации и еще неупорядоченного состояния
375
[Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М.: Наука, 1976. С. 179–180.]
.
Конструкция близнечного мифа во многом аналогична ритуалам жертвоприношения двойника или суррогатного «заместителя» фигуры власти (scapegoating
376
[См.: Girard R. The Scapegoat / Transl. by Y. Freccero. Baltimore; London: The John Hopkins UP, 1989.]
) – поскольку позволяет локализовать зло и противоречия в фигуре «другого».
Впрочем, Ленин был не единственным трикстером рядом со Сталиным – такие «козлы отпущения», как Ежов и Берия, после «низвержения» в советской культуре нередко описывались как своего рода трикстеры, при этом особенно акцентировалась их гипертрофированная и «девиантная» сексуальность
377
[Характерна последующая переоценка Берии, прямо вытекающая из парадигмы трикстера, которая происходит в постсоветское время: см. романы В. Аксенова «Московская сага» и «Москва ква-ква».]
. Но даже присутствие этих контрастных фигур, призванных подчеркнуть значение Сталина как «чистого» культурного героя, в сущности, не смогло освободить представление о советской власти от налета трикстерства.
Во многих фольклорных сюжетах, появлявшихся не только после смерти Сталина, но и, по-видимому, при его жизни, он предстает в роли мрачного трикстера, чьи шутки свидетельствуют о безграничности его власти – иначе говоря, о том, что эта власть основана на трансгрессии собственных оснований, представляя собой, используя выражение Агамбена, ничем не ограниченное состояние исключенности. Исторические и фольклорные анекдоты о Сталине часто рисуют его королем, окруженным шутами:
При Сталине у всех членов Политбюро были свои строго определенные обязанности по отношению не только работы, но и досуга.
Так, «Никита» был специалистом по гопаку и по мановению брови Сталина должен был плясать. У «Анастаса» была своя шутовская обязанность. Всякий раз во время застолья ему предлагалось произнести какой-нибудь тост, для чего следовало встать с поднятым бокалом. Когда «Анастас» вставал, его сосед (и это повторялось из года в год!) клал в его кресло торт. «Ничего не подозревающий» Анастас под всеобщий смех садился в торт. Как потом этот костюм отмывала жена?! Или костюм выбрасывали? Говорят, Микоян, идя на банкет к Сталину, брал с собой запасные брюки
378
[Борев Ю. Сталиниада. М.: Сов. писатель, 1990. С. 33.]
.
Анекдоты приписывают Сталину магическую силу: от одного его слова люди начинают танцевать или кукарекать – то есть любой и каждый превращается в его шута:
Невеста одного правдиста танцевала в ансамбле, которым руководил известный хореограф. Этот журналист собрался попросить хореографа отпустить невесту в свадебное путешествие.
Чтобы ему не отказали, он решил обратиться со своей просьбой в особо престижной обстановке – во время правительственного концерта в Большом театре. После первого отделения жених отправился за кулисы, однако обстановка оказалась неподходящей.
Председатель Комитета по делам искусств Храпченко строго отчитывал хореографа [Игоря Моисеева]:
– Я же просил не ставить этот номер в программу.
– Но ведь все прошло хорошо. Товарищ Сталин аплодировал – я сам видел.
– Да, товарищ Сталин хлопал. Однако раз на раз не приходится, и я требую, чтобы в дальнейшем вы не нарушали моих указаний. Это может плохо кончиться…
Журналист терпеливо ожидал конца этого неприятного для собеседников разговора. Вдруг он увидел, что к спорящим почти неслышно идет Сталин. <…> Сталин приблизился к спорящим, что-то сказал им и удалился. А Храпченко и хореограф, которые только что почти ругались, вдруг обняли друг друга и в полной тишине стали вальсировать. Единственным случайным зрителем этого редкостного танца оказался перепуганный жених, которому так и не удалось поговорить с хореографом.
Звонки возвестили начало второго отделения. Журналист не столько смотрел на сцену, сколько гадал, что же сказал товарищ Сталин.
После концерта он вновь разыскал хореографа, получил у него разрешение на отпуск своей невесты и затем поинтересовался, что сказал Сталин. Оказалось, что, проходя, тот бросил реплику:
– Все о делах, о делах, потанцевали бы…
379
[Там же. С. 265–266.]
На Политбюро обсуждалась опера Вано Мурадели «Великая дружба». Сталин резко критиковал оперу и затем обратил свой гнев на председателя Комитета по делам искусств:
– Как могло случиться, что комитет просмотрел такое идейно порочное произведение? Только политической близорукостью, утратой бдительности или прямым вредительством и идейной диверсией председателя комитета можно объяснить…
Когда Сталин произнес слова «вредительство» и «диверсия», высший руководитель советского искусства вскочил на стул и закукарекал… Тут же появились охранники, под руки вывели несчастного из зала и отправили в больницу. Возможно, именно это временное затмение ума спасло председателю жизнь: «вредителя» не арестовали, а лишь сместили с должности
380
[Борев Ю. Сталиниада. С. 266–267.]
.
Безграничная власть Сталина опирается на специфическую смесь смеха и ужаса – его мрачные шутки лишают подчиненных сна, но придают спокойствие и уверенность самому верховному вождю:
Глубокая ночь. Сталину не спится. Он снимает трубку.
– Слушай, товарищ Молотов, ты все еще заикаешься?
– Да, товарищ Сталин, но если надо для партии, я постараюсь…
– Нет, ничего, спи спокойно дальше.
Сталин вешает трубку и набирает номер Микояна, будит его.
– Слушай, товарищ Микоян, сколько было бакинских комиссаров? И сколько погибло?
– Двадцать семь было, товарищ Сталин, а погибло двадцать шесть.
– А, ну ничего, ничего, спи спокойно дальше, дорогой наш двадцать седьмой бакинский комиссар.
Звонит Берия, поднимает его.
– Слушай, товарищ Берия, ты все еще занимаешься девочками?