Страница 188 из 374
Во-вторых, редкий сюжетный мотив не повторяется в «Золотом ключике» дважды. Дважды Буратино притворяется мертвым – в самом начале, убежав от Карло (186), и гораздо позднее, спасаясь от «разбойников», кота Базилио и лисы Алисы (205); дважды он пытается прошмыгнуть мимо ног противника – у полицейского в начале (185) и у хозяина харчевни в середине сказки (200); дважды происходят встречи с мудрым Сверчком (187, 254) и с крысой Шушарой (189, 254); дважды Буратино использует птицу как транспортное средство – сначала это лебедь (204), затем петух (239–240); дважды отправляется в Страну Дураков; дважды птицы предупреждают Буратино о том, что Алиса и Базилио его обманывают («пожилая ворона» кричит: «Врут! Врут!» – 199; а сова-сплюшка вторит: «не верь, не верь, не верь» – 202); дважды Мальвина предпринимает попытки научить Буратино чистописанию; дважды проливается какао (209, 228); дважды появляются сыщики доберманы-пинчеры (215, 244), а также полицейские бульдоги из Города Дураков (219, 231–232) и даже губернатор Лис (214, 243–244). Буратино дважды одевается (сначала его одевает папа Карло, а затем переодевает Мальвина). Пьеро дважды подвергается избиению: первый раз в театре, где он только беспомощно плачет, и во второй раз, когда его и Мальвину захватывают сыщики, но в этот раз Пьеро «дрался как лев…» (245). Дважды Буратино получает и теряет нечто ценное: в первый раз азбуку, а затем деньги, данные ему Карабасом. В сказке две погони: за Пьеро, спасающимся от преследователей на зайце, и за Буратино – на петухе. Дважды повторяется сцена подслушивания – сначала разговор Карабаса с Дуремаром подслушивает Пьеро, а затем Буратино; дважды происходит битва с врагами – в главе «Страшный бой на опушке леса» и в главе «Буратино первый раз в жизни приходит в отчаяние, но все кончается благополучно». Дважды Буратино оказывается в воде: первый раз он падает в лебединое озеро, спасаясь от «разбойников», а второй раз его бросают в пруд Тортилы. (Характерно, что Толстой с демонстративным лукавством не допускает третьего падения Буратино в воду: «Он описал в воздухе кривую и, конечно, угодил бы в пруд под защиту тетки Тортилы, если бы не сильный порыв ветра. Ветер подхватил легонького деревянного Буратино <…> и он, падая, шлепнулся прямо в тележку, на голову губернатора Лиса» – 244.) Некоторые ситуации повторяются контрастно, с «точностью до наоборот», причем, как правило, такие повторения связаны с мотивом дерева: Карабас хочет сжечь деревянного Буратино (195), а полицейские – утопить (216); именно «деревянность» Буратино делает первую угрозу столь опасной, а вторую – неосуществимой. Дважды Буратино оказывается на дереве – сначала вниз головой, повешенный котом и лисой (205), а затем сидя на верхушке итальянской сосны и издеваясь над Карабасом (230–231). По два раза повторяются некоторые важные словесные формулы: дважды Карабас сравнивается с крокодилом (в авторской речи: «огромный рот лязгал зубами, будто это был не человек, а крокодил» – 194; и в речи Карло: «А ты – хуже всякого крокодила» – 248); дважды звучит фраза «Довольно лизаться» – первый раз ее произносит Карабас (194), а второй сам Буратино («Довольно, довольно лизаться, – проворчал Буратино…» – 245).
В-третьих, при чтении сказки возникает впечатление, что практически все ее герои – за знаменательным исключением Буратино – «ходят парами». Рядом с Карло – Джузеппе, рядом с Карабасом – Дуремар (и оба – «доктора», что опять-таки указывает на комедию дель арте), рядом с Мальвиной либо Артемон, либо Пьеро; в свою очередь Пьеро появляется либо в паре с Арлекином, либо в паре с Мальвиной; взаимоподобны мудрые резонеры Говорящий Сверчок и Тортила; а парой злой крысе Шушаре служит Летучая мышь, «похожая на чертика», которая
крысиным лазом
выводит Буратино прямо в лапы кота Базилио и лисы Алисы. В сказке два властителя (тарабарский король и губернатор Лис) и две пары собак: два полицейских бульдога и два сыщика добермана-пинчера. Этот прием достаточно откровенно подчеркнут Толстым при изображении кота Базилио и лисы Алисы. Они не только «ходят парой», у нищих есть контрастный двойник: губернатор-Лис и «жирный кот, с надутыми щеками в золотых очках – он служил при губернаторе тайным нашептывателем в ухо» (243). Более того, в «Золотом ключике» два кота Базилио: в самом начале Буратино борется с искушением схватить за хвост «полосатого кота Базилио» (191), и потому, когда на сцену выступает «настоящий» Базилио, повествователь представляет этого персонажа так: «Это был не тот кот, которого Буратино встретил вчера на улице, но другой – тоже Базилио и тоже полосатый» (198). Двойник есть и у Алисы – рядом с губернатором Города Дураков прогуливается «спесивая лисица, державшая в лапе цветок ночной фиалки» (214).
Все эти повторения и удвоения слишком частотны, чтобы быть случайными. Примеры обнажения этого приема свидетельствуют о том, что автор по крайней мере подсознательно чувствует наличие «двухтактного» ритма в своей сказке. Удвоения крайне трудно подвести под «общий знаменатель». Некоторые из них воплощают контраст (театр Карабаса и театр Буратино, например), а некоторые – подобие, причем в ряде случаев это подобие сближает контрастных персонажей (Буратино и Пьеро, жуликов и правителей). В редких случаях эти повторы выявляют эволюцию героев (избиения Пьеро), но это скорее исключение, чем правило – большая часть удвоений ничего не добавляет к уже известному о персонажах. В этом смысле «Золотой ключик» созвучен «Швейку» Гашека: возникающие «пары» лишь напоминают бинарные оппозиции, а на самом деле указывают на более сложную логику, по отношению к которой логика классового противостояния оказывается лишь частным случаем.
Эти особенности «Золотого ключика» не поддаются объяснению морфологией сказки, зато к ним оказывается приложимой
модель мифологической медиации
. Эта модель в трансформированном виде сохраняется и в структуре фольклорной волшебной сказки
350
[Мелетинский Е. М., Неклюдов С. Ю. и др. Указ. соч. С. 41–47.]
, однако в «Золотом ключике» именно медиация не только вынесена на первый план, но и трансформирует сказочную логику (испытания и вознаграждения). Разноплановые, не поддающиеся унифицированной интерпретации удвоения заполняют пространство между отчетливой оппозицией
своего/чужого