Страница 171 из 374
Ответы на эти вопросы не нужны, потому что зона амбивалентности и неопределенности – это тот хронотоп, который создает вокруг себя и для всех, кто его окружает, любой подлинный трикстер. Эта черта проникает и в поэтику трикстерских текстов. Именно она обеспечивает их «проходимость» в советской культуре (хотя всегда со сложностями), а также наделяет поразительной долговечностью – вплоть до сегодняшнего дня. Эти тексты не впечатаны намертво во время, они скользят по нему, даруя читателям ироническую иллюзию независимости от социальных обстоятельств.
Так, Некрасов с каждой новой редакцией добавляет в «Приключения» новые «актуальные» детали, но при этом почему-то неизменно «забывает», например, о Гитлере и нацизме (комментаторы обнаруживают только глухую ссылку на расовую теорию). Бернштейн, Лейбов и Лекманов* считают, что Некрасова сдерживал художественный такт – не место страшному в смешной книжке. Но, надо сказать, и от сталинского СССР в этой веселой книжке осталось не так уж много следов – просто по пальцам перечесть: ни о коммунизме, ни о вождях, ни о пятилетках, ни о доблестных чекистах, ни о (разумеется!) терроре в ней нет ни слова. Похоже, тут сознательная редукция: перед нами мир, созданный трикстерской фантазией, мир, который лишь
притворяется
реальным и в который Врунгель вместе с читателями уплывает из «страны счастливых детей» (как писал в те же годы автор другой важной трикстерской книги – «Золотого ключика» – А. Толстой; см. о ней в следующей главе).
А как насчет авторов? Насколько они были независимы от социальных обстоятельств советского режима? Некрасова арестовывали дважды: первый раз до «Врунгеля», в 1927‑м, когда ему было всего двадцать лет, – за неосторожный политический разговор он заплатил тремя годами ссылки. А в 1943‑м, во время войны, его, фронтовика и офицера, арестовывают еще раз и отправляют на три года в ГУЛАГ за попытку добыть пропитание для своих подчиненных. Судьба Ротова, ставшего фактическим соавтором «Врунгеля», была еще более трагичной – восемь лет лагерей и шесть лет ссылки. Как отмечает Г. Ельшевская, работа Ротова над иллюстрациями к «Врунгелю» началась незадолго до его злоключений (его арестовали в 1940‑м) и продолжилась после его освобождения в 1954‑м
324
[См.: Ельшевская Г. Карикатурист Ротов и мореплаватель Врунгель // Некрасов А. Приключения капитана Врунгеля. С. 157–162.]
.
Истории жизни создателей «Врунгеля» заставляют по-иному взглянуть на веселые выдумки их отважного капитана. Смешной интеллигент на службе, а дома – гумилевский капитан, «для кого не страшны ураганы», Врунгель преодолевает любую трудность в буквальном смысле играючи – силой фантазии, игрой ума. Это ли не ироническая утопия советского интеллигента, не то недавно вернувшегося из ссылки, не то ожидающего новой посадки? Утопия, которая помогает ее творцу (творцам) сохранить силу и бодрость духа, сберечь юмор и самоиронию, не покидая при этом борт яхты «Беда».
Судьба Лазаря Лагина (1903–1979), автора «Хоттабыча», была менее драматичной, чем у создателей «Врунгеля»: ему удалось избежать ГУЛАГа, однако и в его жизни хватало приключений. Он участвовал в Гражданской войне, несмотря на малолетство; руководил белорусским комсомолом, работал в «Правде» и был заместителем главного редактора «Крокодила», служил фронтовым корреспондентом во время войны, о чем в 1947 году опубликовал воспоминания на идише, а в 1949‑м запятнал себя участием в антикосмополитической кампании. Повесть о джинне Хоттабыче и пионере Вольке Костылькове вышла в 1938 году в «Пионере» с иллюстрациями того же К. Ротова и впоследствии (как и «Врунгель») по меньшей мере трижды был дописана-переписана в связи с изменяющимися политическими интерпретациями международной обстановки. Наибольшая трансгрессия, обнаруженная исследователем в «Хоттабыче», состояла в том, что заклинание джинна из «1001 ночи» в первой редакции было на самом деле первой строкой иудейского литургического гимна
325
[Король М. Старик Хоттабыч нас заметил… // Booknik.ru. 2007. 2 августа. URL: https://www.webcitation.org/6G0JIk9FO?url=http://booknik.ru/publications/all/starik-hottabych-nas-zametil/.]
.
«Хоттабыч» не вполне мюнхгаузеновский нарратив, поскольку повествователь твердо стоит на почве правдоподобия. Однако все, что 3000-летний джинн говорит и делает, звучит очень по-мюнхгаузеновски. Этот эффект особенно заметен в знаменитой сцене экзамена, во время которой Волька, находящийся под магией джинна, вынужден громогласно утверждать, что земля стоит на шести слонах, те на гигантской черепахе, а горизонтом является «та грань, где хрустальный купол небес соприкасается с краем Земли»
326
[Лагин Л. Старик Хоттабыч. Элиста: Калмыцкое кн. изд-во, 1986. С. 18.]
. Собственно говоря, большинство магических «фокусов», совершаемых Хоттабычем, представляет собой
материализованную небылицу –
от волшебных дворцов и караванов слонов и верблюдов, нагруженных сокровищами, до фантастического футбольного матча с мячами, падающими с неба, воротами, раздвигающимися для гола, и прочими чудесами. Однако, в отличие от «Врунгеля», в «Хоттабыче» мир фантастического не замещает советскую реальность, а вступает с ней в конфликт, образуя тем не менее некий «остров».
М. О. Чудакова заметила, что вторжение Хоттабыча в советскую повседневность удивительно напоминает приключения Воланда и его свиты в «Мастере и Маргарите»
327
[См.: Чудакова М. О. Воланд и Старик Хоттабыч // Чудакова М. О. Новые работы: 2003–2006. М.: Время, 2007. С. 470–479.]
, хотя ни о каких прямых влияниях или заимствованиях не может быть и речи. Чудакова видит причины невольных параллелей между героями Лагина и Булгакова в «магии» сталинской власти, проникающей в быт и связанной как с насилием, так и с преувеличенной роскошью. Как обсуждалось выше (в главе о Булгакове), Воланд действительно пародийно разыгрывает спектакль власти, что относится и к Хоттабычу. Как, впрочем, и ко многим другим трикстерам – от Бени Крика до Остапа Бендера. То же можно сказать и о мессианских мотивах, обнаруживаемых и в «Хоттабыче», и в «Мастере».
Исследователями также замечено явное сходство Хоттабыча с Паниковским – по крайней мере в сцене, когда Волька заставляет своего друга сменить халат и чалму на европейскую одежду:
старичок в старомодной соломенной шляпе канотье, просторном парусиновом костюме и розовых, расшитых золотом и серебром сафьяновых туфлях с высоко загнутыми носками (47).