Страница 170 из 374
Во всех этих текстах, как и у самого Писахова, «производство» реальности из словесной игры обусловлено обособленностью «зоны рассказчика» от окружающего мира – географической, политической или культурной. Иначе говоря, изоляция становится почвой и даже трамплином для свободного полета фантазии. Таким образом этот Мюнхгаузен или, вернее, мюнхгаузеноподобные персонажи пересекают непреодолимые границы между социальными и культурными мирами. Так актуализируется жанровая «память» мюнхгаузеновских травелогов.
Надо сказать, что последняя функция мюнхгаузеновского дискурса вряд ли является специфически советской. Достаточно вспомнить гоголевского Хлестакова и его феерическое вранье о Петербурге. Думается, что семантика мюнхгаузеновской лжи в этом контексте непрямо, но достаточно отчетливо связана с мотивом безвластия: полет фантазии в данном случае компенсирует и одновременно оттеняет реально отсутствующие возможности, скованность и ограниченность свободы автора и исполнителя небылиц о дальних странах. Как видим, в советской интерпретации трикстер эпохи Просвещения постепенно становится комедийным воплощением
романтической
свободы или, вернее, тоски по ней. Именно свобода интеллекта и воображения, понятая как компенсация за отсутствие социальной свободы, выступает в мюнхгаузеновском тексте эстетическим оправданием лжи, придавая ей, хоть и в иронической модальности, несомненную культурную респектабельность.
Освобожденные от установки на правдивость, «фундаментально обманчивые» (по Делезу) нарративы укореняются в советской детской литературе 1930‑х годов. Именно они лежат в основе наиболее популярных прозаических (и не только!) книг этой эпохи. Они выпускались многотысячными тиражами и передавались из поколения в поколение. Они часто становились настолько узнаваемыми, что на их основе выпускались настольные игры, по ним снимались фильмы и мультфильмы, что, конечно, преумножало их славу, основанную, повторюсь, на триумфе буйного вымысла и бессовестного фантазирования. Я имею в виду прежде всего такие книги, как «Приключения капитана Врунгеля» (1937) Андрея Некрасова и «Старик Хоттабыч» (1938) Лазаря Лагина.
Заглавный герой повести Андрея Некрасова (1907–1987) – капитан Христофор Бонифатьевич Врунгель, имя которого отсылает к Колумбу, а фамилия соединяет «вруна» с идиоматическим врагом советской власти Врангелем и путешественником, бароном Фердинандом Петровичем Врангелем. Остающийся невидимым, но столь же идиоматический титул – барон, конечно, указывает на Врунгеля как на прямого наследника Мюнхгаузена.
Врунгель – безусловно, один из великих трикстеров советской эпохи. Не зря комментаторы этого романа И. Бернштейн, Р. Лейбов и О. Лекманов
322
[См.: Бернштейн И., Лейбов Р., Лекманов О.* Комментарий // Некрасов А. Приключения капитана Врунгеля. М.: Изд. проект «А» и «Б», 2017. С. 176–273. * Олег Лекманов внесен Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.]
отмечают такое большое количество сюжетных перекличек «Врунгеля» с «Двенадцатью стульями» и «Золотым теленком». Михаил Свердлов обсуждает сходства и различия Врунгеля с другими великими трикстерами – и прежде всего с Мюнхгаузеном. По мысли исследователя, Врунгеля отличает «нелинейность вранья» – «отказ от его прямой, полезной направленности»
323
[Свердлов М. «Приключения капитана Врунгеля»: поэтика «без нагрузки» // Некрасов А. Приключения капитана Врунгеля. М.: Изд. проект «А» и «Б», 2017. С. 150.]
. Мне кажется, что это как раз то, что его сближает с Мюнхгаузеном (да и с Хлестаковым), – они ведь тоже врут безо всякой прагматической и даже сатирической цели, их вранье сродни поэзии, раздвигающей пределы возможного и воображаемого.
Однако, в отличие от других советских трикстеров, Врунгель не подрывает общественные основы, не блистает артистическим цинизмом (как Беня Крик или Остап Бендер) и не создает ироническую философию (как Мюнхгаузен из повести Кржижановского). Он берет другим: легкостью, с какой вранье – оно же творчество, оно же свобода мысли – освобождает от давления среды, которую можно понимать буквально (как море, стихию и т. п.), а можно и расширительно – как идеологию и политику. Развивая мысль М. Свердлова, можно сказать, что карикатурные капиталистические злодеи в повести Некрасова ничем не лучше (но и не хуже) моста из белок или каравана селедок, кита, которого Врунгель лечит от гриппа аспирином, и Фукса, ползающего по снастям, размеченным игральными картами. Отсюда великолепный заразительный оптимизм «Врунгеля»: в 1937 году Некрасов – вместе с художником-иллюстратором Константином Ротовым – создает живую, зримую и пластичную картину мира, в котором весело путешествовать и который подчиняется только власти свободного воображения. Само собой, этот атлас, несмотря на внешнее соответствие географии, наполовину выдуман, но выдумка здесь опирается на презумпцию читательского невежества, а вернее на невозможность проверить, чем голландская селедка отличается от любой другой. Тут не только «грустная констатация ограниченных возможностей» путешествовать, как деликатно выражаются комментаторы, – тут открыто обыгрывается невозможность для читателя «Врунгеля» покинуть пределы Союза и необходимость верить на слово бывалому капитану, якобы объехавшему весь свет. Иными словами, раз мир заперт на замок, его можно сочинить таким, чтоб в нем можно было жить и путешествовать!
Еще одна, очень важная и очень трикстерская черта повести Некрасова – ее
неопределенность
. Комментаторы методично отмечают «белые пятна», или моменты амбивалентности, которые вписаны в структуру повествования. Нам так и неизвестно, действительно ли интеллигентный профессор избороздил моря и океаны? Почему он надевает капитанский мундир и предается воспоминаниям, только когда у него поднимается температура? Уже не болезненный ли это бред? Неясно также, то ли Врунгель пародирует штампы литературы о путешествиях, то ли искренне их воспроизводит, что выдает книжное происхождение его фантазий. Аналогичный вопрос возникает и по поводу самого Некрасова – он издевается над штампами пропагандистской риторики о язвах капитализма или выдает их за правду?