Страница 172 из 374
И. Глущенко отмечает параллели между Хоттабычем и Ипполитом Матвеевичем Воробьяниновым:
…и Хоттабыч, и Воробьянинов чувствуют себя чужими в советском мире. Сказочный джинн, волей автора заброшенный в Советский Союз, так же не ориентируется в этой реальности, как и Воробьянинов, всего какие-то десять лет назад перешагнувший в СССР из дореволюционного мира. И главное, чего не хватает этому миру, – это роскоши и неги
328
[Глущенко И. Советская повседневность через призму очуждения // Логос. 2014. № 2 [98]. С. 162.]
.
Полет Хоттабыча и Вольки на ковре-самолете в Индию перекликается с путешествием концессионеров на «Антилопе-Гну». Кстати, и вице-король Индии также упоминается в обоих текстах. То, как Хоттабыч терроризирует Хапугина, выглядит как пародия на бендеровскую охоту на Корейко. Роскошные дары Хоттабыча Вольке резонируют с сокровищами, за которыми гоняется Остап Бендер.
Поскольку «Хоттабыч» написан уже после «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка», в данном случае переклички не случайны, а явно намеренны. Лагин, как правило, выворачивает наизнанку ситуации, подобные тем, что встречаются у Ильфа и Петрова: он радикально понижает ценность трикстерского искусства, фантастические «фокусы» Хоттабыча по большой части нелепы и неуместны, практически всегда вызывают у Вольки раздражение и даже гнев.
Однако, думается, отношения между материализованными небылицами Хоттабыча и советской повседневностью носят более сложный характер, причем скорее вопреки авторским намерениям. Волька и его друзья отвергают вторжения Хоттабыча в их жизнь прежде всего потому, что его дары несовместимы с советским эгалитаризмом, а точнее, с советской бедностью. Отказываясь от дворцов и караванов, груженных золотом и бриллиантами, Волька и его друзья тем не менее охотно принимают от Хоттабыча такие «магические» подарки, как билеты в кино, цирк и на футбол. Предполагается (и автор никак не оговаривает это молчаливое предположение), что приобретение этих, казалось бы, столь доступных привилегий также является материализованной небылицей и требует по меньшей мере талантов джинна. Юные пионеры в повести Лагина счастливы возможности совершить путешествие в Италию на частном корабле – но, конечно, без Хоттабыча это было бы немыслимо, и роскошь этого подарка почему-то не замечается ни автором, ни персонажами. И наоборот: вызванное Хоттабычем появление свежих фруктов задолго до лета воспринимается всеми как чудо куда большее, чем то, что джинн вытворяет в цирке.
Иными словами, материализованные небылицы Хоттабыча обнажают парадокс советской нормативности: могущество Хоттабыча достигает наибольших высот в пространстве советской публичности – в школе, парикмахерской, на футбольном матче, в милиции, цирке и т. п. Однако он куда менее эффектен, когда сталкивается с повседневной жизнью. Показательно, что Волька тщетно – и многократно – просит Хоттабыча добыть для него велосипед, но Хоттабыч отказывается. Он просто не знает, что такое велосипед, но читается это иначе: и у его небылиц есть пределы!
Подобно тому, как Кржижановский видел в Мюнхгаузене автора советской социальности, Хоттабыч убеждается в том, что в советском мире возможно самое невероятное и невозможно самое обычное. В соответствии с предсказанием Г. Зиммеля, приключения Хоттабыча в стране большевиков отражают нереальность как норму советского общества, в котором «невозможное возможно, а возможное легко может стать невозможным»
329
[Simmel G. The Adventurer // Georg Simmel. On Individuality and Social Forms. Chicago: University of Chicago, 1971. P. 194.]
. По ходу действия повести пионеры привыкают к Хоттабычу и утилизируют его магию именно для бытовых проблем (где она нужнее всего). Так, Хоттабыч наталкивается на проблему трудоустройства: он мечтает стать радистом на полярной станции, а его не берут на работу, потому что в анкете он сообщил свой тысячелетний возраст. Лагин пишет:
Конечно, ему ничего не стоило бы превратить себя в молодого человека, написать себе любую приличную биографию <…> Но в том-то дело, что старик твердо решил устроиться на работу в Арктике честно, без малейшего обмана (207).
Спрашивается, почему джинн не может переписать свою биографию, как этот делали тысячи советских граждан? Это, по-видимому, еще один предел его способности материализовать небылицы – ортодоксальный Лагин не хочет даже допускать мысль о сознательном обмане государства. В фильме 1956 года (реж. Геннадий Казанский) старик Хоттабыч найдет свое место в цирке, где будет выступать как фокусник: тут его материализованные небылицы будут нейтрализованы и легитимизованы «магическим кругом» (Й. Хёйзинга) цирковой арены.