Страница 168 из 374
Написанная в явной полемике с версией Чуковского – а также в диалоге с «Хулио Хуренито» Эренбурга – повесть Кржижановского сатирически описывает советский быт языком Мюнхгаузена. Лошади распилены надвое для удвоения тягловой силы, поезд едет на топливе из книг, но часто останавливается, потому что ведущий поезд «машинист из профессоров» не может сжечь книжку, не прочитав ее. «Все съедено – до церковных луковиц включительно» (187). Питательные пункты раздают по маковой росинке на человека, «чтобы никто не мог сказать, что у него росинки во рту не было» (194). А мюнхгаузеновский метод ловли уток на один и тот же кусочек сала, насаженный на бечевку, становится основанием «мюнхпита» – системы питания голодающих. Из экономии средств в магазинах продают палки об одном конце. По поводу последнего обстоятельства барон получает разъяснение от самого Ленина:
Это правда: наши палки об одном конце, наша страна об одной партии, наш социализм об одной стране, но не следует забывать и о преимуществах палки об одном конце: по крайней мере ясно, каким концом бить. Бить, не выбирая меж тем и этим (191).
Вообще, как полагает В. Перельмутер, Мюнхгаузен вступает в этой повести в двойнические отношения не только с Кантом, но и с Лениным и даже с самой революцией, позируя на пьедестале, оставшемся от снесенного памятника Александру III и предназначенном для так и не воздвигнутого монумента революции
318
[См.: Перельмутер В. Комментарии // Кржижановский С. Собр. соч. Т. 2. С. 653.]
.
Мюнхгаузен
соприроден
советскому миру, поскольку сам советский мир основан на (его) фантазмах. Фактически Мюнхгаузен в повести Кржижановского – это мессия новой советской эпистемологии:
И я бросил свою фантазию внутрь темного и пустого для меня четырехбуквия: СССР. Она кружила от знака к знаку, и мне казалось, что ни разу крылья ее не зацепили о реальность, фантазмы скользили мимо фактов, пока не стала выштриховываться небывалая страна, мир, вынутый из моего, Мюнхгаузенова глаза, который был, на мой взгляд, ничем не хуже и не тусклее мира, втискивающегося своими лучами насильно извне внутрь наших глаз (246).
Среди всех трикстерских нарративов это, возможно, самое беспощадное изображение революции. Она оборачивается радикальной пародией на Просвещение со всеми его ценностями. (А то, что Кржижановский «сдает назад», заставляя своего Мюнхгаузена признаться, что он все выдумал про СССР, – это не что иное, как уступка цензуре.)
Все «чудеса» советского мира, описанные Мюнхгаузеном, являются материализацией языковых метафор или производными языковой игры. Мир фантазмов, таким образом, является в первую очередь феноменом языка, захватившего всю полноту власти над социумом. Вместе с тем, конечно, этот аспект «Возвращения Мюнхгаузена» воплощает присущую семиотике этого персонажа авторефенциальность и отражает особенности стиля Кржижановского.
Мюнхгаузеновская версия Просвещения торжествует в СССР, но пугает ее творца. Мюнхгаузен – критик Просвещения, но он также олицетворяет его дух. Вот почему в финале повести Мюнхгаузен «прощается с алфавитом» и уходит в небытие. По логике Кржижановского, торжество фантазма над реальностью, поглощение реальности языком «отскоком» поражает и творца фантазмов. В «Возвращении Мюнхгаузена» великий лжец оказывается несовместим с жизнью, если реально существует «страна, о которой нельзя солгать» (253). Солгать об этой стране нельзя не потому, что в ней торжествует правда и рациональность (как имплицитно следует из автокомментария Чуковского), а совсем наоборот. О Советской России нельзя солгать, потому что она сама соткана из лжи и фантазма.
Мюнхгаузен гарцует на
границе
между реальностью и воображением. Но когда эта граница размывается, то и Мюнхгаузену не остается места нигде, кроме книжной страницы:
Я видел: факты в основном контуре стали фантазмами, а фантазмы фактами, и тьма вкруг летучей мыши звенела тысячами колокольцев; каждый удар крыла о нить, вкруг каждого слова, каждого движения пера – изнизанный звоном смеющийся воздух. Я и сейчас это слышу. И в яви, и во сне. Нет-нет. Довольно. Пусть распахнут тьму и выпустят птицу: зачем ее мучить, раз опыт сорван?! (251)
Повесть о Мюнхгаузене, таким образом, вырастает в прощание с реальностью, понятой как рациональная целостность. Это также прощание с критикой европейского Просвещения, невозможной вне его логических и дискурсивных границ. Отсюда подчеркнутая «европейскость» барона и его позиция медиатора: с одной стороны, он западный гость и наблюдатель в СССР, с другой – мессия, рассказывающий Западу о стране фантазмов, ставших реальностью.