Страница 167 из 374
Трикстер-педагог
Первой в ряду советских Мюнхгаузенов, несомненно, возвышается версия этого персонажа, созданная К. Чуковским. Надо сказать, что подход к барону, предложенный Чуковским, удивительно совпал с тем, что Горький ожидал от всей советской литературы. На Первом съезде советских писателей (1934) он утверждал, что новая советская литература должна прежде всего ориентироваться на фольклор, о котором у основоположника соцреализма были довольно фантастические представления (например, он уверял, что «фольклору совершенно чужд пессимизм», забывая, например, о похоронных плачах и печальных лирических песнях). В частности, Горький говорил:
Я снова обращаю ваше внимание, товарищи, на тот факт, что наиболее глубокие и яркие, художественно совершенные типы героев созданы фольклором, устным творчеством трудового народа. Совершенство таких образов, как Геркулес, Прометей, Микула Селянинович, Святогор, далее – доктор Фауст, Василиса Премудрая, иронический удачник Иван-дурак и наконец – Петрушка, побеждающий доктора, попа, полицейского, чорта и даже смерть, – все это образы, в создании которых гармонически сочетались рацио и интуицио, мысль и чувство. Такое сочетание возможно лишь при непосредственном участии создателя в творческой работе действительности, в борьбе за обновление жизни
314
[Первый съезд советских писателей: Стенографический отчет. М.: Сов. писатель, 1992. С. 8.]
.
И далее:
Подлинную историю трудового народа нельзя знать, не зная устного народного творчества, которое непрерывно и определенно влияло на создание таких крупнейших произведений книжной литературы, как, например, «Фауст», «
Приключения барона Мюнхгаузена
», «Пантагрюэль и Гаргантюа», «Тиль Уленшпигель» де-Костера, «Освобожденный Прометей» Шелли и многие другие
315
[Там же. Курсив мой. – М. Л.]
.
Опережая эти ожидания почти на десятилетие, Чуковский максимально «офольклорил» Мюнхгаузена: выбрал самые броские истории, изложил их простым и динамичным языком, а главное – полностью исключил всю книжность, философичность, квазинаучность и галантность повествования барона. Потерявший непроизносимую согласную, Мюнх(г)аузен под пером Чуковского превратился в сказочного персонажа – самозабвенного враля, увлеченного собственной способностью к безудержной фантазии. Именно поэтому Чуковский использовал аргумент «от Мюнхгаузена» в тот момент, когда сам стал мишенью политической кампании «против чуковщины», инициированной Н. Крупской и продолженной К. Свердловой (1928–1929). В статье «Разговор о Мюнхаузене» (1929, впоследствии вошедшей в книгу «От двух до пяти») Чуковский писал:
– Но позвольте, – пробую я возразить. – Ведь именно при помощи своих фантазий и сказок эта книга утверждает ребят в реализме. Самый хохот, с которым встречают они каждую авантюру Мюнхаузена, свидетельствует, что его ложь им ясна. Они именно потому и хохочут, что всякий раз противопоставляют его измышлениям реальность. Тут их боевой поединок с Мюнхаузеном, поединок, из которого они неизменно выходят каждый раз победителями. Это-то и радует их больше всего. Это повышает их самооценку. «Ага, ты хотел нас надуть, не на таковских напал!» Тут спор, тут борьба, тут полемика, и их оружие в этой борьбе – реализм. Пойдите спросите ребят, поверили ли они хоть единому слову Мюнхаузена, – они прыснут вам прямо в лицо. И вы оскорбляете их своей дикой боязнью, как бы их не одурачили небылицы Мюнхаузена! Это ли не издевательство над девятилетним гражданином Советской страны – считать его таким беспросветным глупцом, который способен поверить, что топоры взлетают на луну!
316
[Чуковский К. От двух до пяти // Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. Т. 2. М.: Терра – Книжный клуб, 2001; URL: http://www.chuk-family.ru/Kornei/Prosa/Ot2do5/glava3.]
Логика этих рассуждений парадоксальна: фантазия Мюнхгаузена – это то, что вызывает комический эффект, тем самым «утверждая ребят в реализме». Однако, даже если избранная Чуковским риторика носила тактический характер, важно подчеркнуть, что для него Мюнхгаузен комедийно воплощает ценности Просвещения, и прежде всего рационализм, который, как упорно доказывает Чуковский, не исключает, а, наоборот, требует воображения и фантазии для своего развития.
Показательно, что таким же – правда, последним – рыцарем Просвещения барон изображен и в повести Сигизмунда Кржижановского «Возвращение Мюнхгаузена» (1927). Недаром этот Мюнхгаузен заявляет: «Одна и та же историческая дата привела нас в мир: меня и Канта»
317
[Кржижановский С. Возвращение Мюнхгаузена // Кржижановский С. Собр. соч.: В 5 т. Т. 2. СПб.: Симпозиум, 2001. С. 164. Далее цитаты из повести приводятся по данному изданию и страницы указываются в скобках после цитаты.]
. Правда, Мюнхгаузен сразу же подчеркивает свою роль трикстера по отношению к главному философу Просвещения:
…в основном наши мысли не раз встречались: так, наблюдая, как взвод версальцев, вскинув ружья, целился в безоружных коммунаров (это было у стен Пер-Лашеза), я не мог не вспомнить один из афоризмов Кенигсбергского старца: «человек для человека – цель и ничем, кроме цели, быть не должен» (164).
В интерпретации Кржижановского Мюнхгаузен уравновешивает рационалистическую картину мира своей «теорией невероятности»: «контртеорема, закон несбывшихся событий и недождавшихся ожиданий, колеса вертятся в противоположную сторону и
теория невероятностей
на полном ходу» (233). В другом месте Мюнхгаузен развивает эту мысль:
…я вышел из борьбы за существование, которая имеет смысл лишь в темном и скудном мире, где не хватает бытия на всех, чтобы войти в борьбу за несуществование: я создал недосозданные миры, зажигал и тушил солнце, разрывал старые орбиты и вчерчивал во вселенную новые пути; я не открывал новых стран, о нет, я
изобретал
их; в сложной игре фантазмами против фактов <…> И всегда и неизменно фантазмы выигрывали… (252)
Аналогично он спорит с идеалом тоталитарной гомогенности, источник которого находит в принципе
ex pluribus unum
, восходящем к св. Августину. Единству мира Мюнхгаузен предпочитает множественность миров: «Они искали… „единое во многом“ и не находили, а я умел найти
многое в одном
» (252). Таким образом, Мюнхгаузен становится теневым двойником рационализма и, более того, его альтернативой – впрочем, вполне рационалистической, несмотря на кажущуюся легкомысленность барона.