Страница 150 из 374
Театральные трикстеры
Д. С. Лихачев видел прямого предшественника Остапа Бендера в Аметистове из «Зойкиной квартиры»
294
[См.: Лихачев Д. С. Литературный «дед» Остапа Бендера // Лихачев Д. С. Литература – реальность – литература. Л.: Сов. писатель, 1981. С. 180–189.]
. Этот трикстер становится распорядителем карнавального пространства, в котором швейная мастерская (место, где одевают) оборачивается борделем (местом, где раздеваются), а солидные советские чиновники «заголяются и обнажаются»
295
[О карнавальной традиции в «Зойкиной квартире» см.: Баринова К. Пьеса «Зойкина квартира» М. Булгакова в контексте карнавализованной советской драматургии 1920‑х годов (Н. Эрдман, В. Маяковский) // Михаил Булгаков, его время и мы: Коллективная монография под ред. Гж. Пшебинды и Я. Свежего. Краков, 2012. С. 471–484.]
. Опять-таки перед нами наследник Чичикова или, скорее, Д. Луначарского, учитывая склонность Аметистова к самозванству. Вместе с тем его культурность явно фальшива (не случайно Зойка умоляет его не говорить по-французски), а его деятельность прямо ведет к катастрофе, к торжеству хаоса и крушению всех планов. Сходные черты обнаруживает и квартирный вор Жорж Милославский, как в «Блаженстве», так и в «Иване Васильевиче».
Характеризуя Аметистова в известном письме переводчице М. Рейнгардт от 1 августа 1934 года, Булгаков писал:
АМЕТИСТОВ Александр Тарасович: кузен Зои, проходимец и карточный шулер. Человек во всех отношениях беспринципный. Ни перед чем не останавливается. Смел, решителен, нагл. Его идеи рождаются в нем мгновенно, и тут же он приступает к их осуществлению. <…> При всех его отрицательных качествах почему‑то обладает необыкновенной привлекательностью, легко сходится с людьми и в компании незаменим. Его дикое вранье поражает окружающих. <…> Аметистов врет с необыкновенной легкостью в
великолепной, талантливой актерской манере
296
[Булгаков М. А. Дневник. Письма, 1914–1940 / Сост. В. И. Лосева. М.: Совр. писатель, 1997. С. 353. Курсив мой. – М. Л.]
.
Виолетта Гудкова видит в Аметистове «старинного шута» – роль, распространенную в комедиях 1920‑х годов:
Комические персонажи ранних советских пьес рассказывают анекдоты, не относящиеся к делу, травят байки, пародирующие основных героев, усмехаются над злобой дня. Не двигающие вперед фабулу, существующие на обочине основного сюжетного русла, они сообщают пьесе воздух, изгнанный из строгого причинно-следственного повествования <…> Герои этого типа подвергают сомнению центральные лозунги нового, сугубо «серьезного» государства, демонстрируя фамильярно-свойское отношение к его священным понятиям и формулам
297
[Гудкова В. С. Старинные шуты в соцреалистическом сюжете: образ другого народа // Новое литературное обозрение. 2007. № 3.]
.
Аметистов, пишет Гудкова, «сверкает остроумием, как беспричинный фейерверк, рассыпая брызги искрящегося самородка (то есть „играет“), с лихвой превышая всякую практическую необходимость и ситуативную „пользу“» (там же). В роли комментатора, источника остроумных шуток и афоризмов, не обязательно связанных с сюжетом пьесы, такой персонаж (а Гудкова прямо связывает его с трикстером) создает трикстерский эффект репрезентации репрезентации – то есть оформляет дистанцию, позволяющую увидеть гротескный сюжет пьесы как метафору общества в целом.
И в «Зойкиной квартире», и в «Блаженстве», и в «Иване Васильевиче» трикстер выступает в качестве двойника героя, воплощающего
мнимые
претензии на «порядок». В «Зойкиной квартире» двойнические отношения связывают Аметистова с аристократическим мужем Зойки Обольяниновым:
с появлением <…> Аметистова осмысление образа Обольянинова становится комическим благодаря пародийному дублированию одного героя другим. <…> Мотив «бывшего» в исполнении Аметистова звучит в комической тональности – в разных ситуациях он то «бывший дворянин», то «бывший партийный», то «бывший кирасир»
298
[Баринова К. Указ. соч. С. 482.]
.
Вместе с тем Обольянинов искренне привязан к Аметистову, и не случайно: Аметистов значительно привлекательнее, артистичнее и даже деловитее циников-начальников, таких как глава домового комитета взяточник Аллилуйя или коммерческий директор треста Гусь-Ремонтный. Как полагал Д. С. Лихачев, пара Аметистов – Обольянинов получит развитие в паре Остап Бендер – Киса Воробьянинов в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова.
В соответствии с подобной логикой квартирный вор Жорж Милославский становится контрастной «парой» к унылому и убогому представителю власти – домоуправу Бунше. Попадая в «Блаженстве» в будущее, а в «Иване Васильевиче» оказываясь в палатах Ивана Грозного, Милославский явно превосходит туповатого Буншу своей способностью быстро осваиваться в новых и непостижимо странных обстоятельствах. Его трикстерский артистизм и трансгрессивность оборачиваются гибкостью и подвижностью ума, хотя попытки Милославского выдать себя за поэта, присвоив строку из Пушкина, явно комичны. Иначе говоря, в отличие от Аметистова, его трикстерство не поднимается до высоты эстетического жеста, но достаточно для того, чтобы вызывать симпатию к этому персонажу в силу его превосходства над унылым цинизмом мелкого советского тирана.
Вместе с тем пара Милославский – Бунша выступает в качестве пародийной «тени» по отношению к паре Рейн – Радаманов в «Блаженстве» и Тимофеев – Иван Грозный в «Иване Васильевиче». Конечно, Бунша выглядит жалко в роли царя, но, как и Радаманов с Грозным, он использует власть, чтобы запрещать и мешать творчеству. Рейн и Тимофеев – оба ученые, и Милославский оказывается подобен им. Чем же? Вероятно, способностью к творчеству, контрастной по отношению к подавляющему свободу началу, олицетворяемому властью. В сущности, аналогичную систему характеров можно обнаружить и в «Багровом острове», хотя здесь она включает и метауровень: политический трикстер Кири-Куки так же зависит от благорасположения англичанина лорда Гленарвана и француза Паганеля, как автор пьесы Дымогацкий зависит от воли всемогущего цензора Саввы Лукича. Не случайно один и тот же актер должен играть обоих персонажей, что и обозначено в афише «Багрового острова»: «
Василий Артурыч Дымогацкий
, он же
Жюль Верн
, он же
Кири-Куки