Страница 149 из 374
Как отмечалось выше, если дурак невольно подрывает власть тем, что не понимает ее языка, то шут, наоборот, понимает его слишком хорошо, но добивается успеха, трансформируя общепринятый язык в новый, непонятный и игровой. Эти характеристики шута отчетливо видны не только у булгаковского трикстера-артиста, но и, в первую очередь, у Мольера как королевского шута, на сцене создающего новый театральный язык смешного («Кабала святош»). Дымогацкий – Кири-Куки из «Багрового острова» – это сниженный вариант того же шута-поэта: он-то как раз ничего нового не создает, а только гиперболизирует потрепанные клише в угоду цензору. Булгаков не упускает из виду и двойнические отношения между шутом и королем. В первую очередь, разумеется, в «Иване Васильевиче», где исторический тиран заменен тираном современным и мелочным, а потому шутовским.
Если булгаковские трикстеры действительно реализуют модель шута при том или ином короле, то на первый план в их перфомансах выдвигается проблема власти. В «Зойкиной квартире» происходит буквальное раздевание новой советской власти, обнажение ее скрытого гедонизма и аморализма. В «Багровом острове» центром сатиры является власть цензуры, порождающая гиперконформистское искусство, которое, в свою очередь, подрывает «идейные основы» путем субверсивной аффирмации (см. ниже). В «Кабале святош» впервые происходит прямое столкновение символической власти шута-поэта с властью короля. А в «Мастере и Маргарите» обнаруживается неустойчивость и даже иллюзорность любой власти, и прежде всего политической.